Книга Как профукать праздник. Любовь в больничной палате, страница 51 – Екатерина Мордвинцева

Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах ту же боль, которую чувствовала сама.

— Я знаю, что не надо, — сказал он. — Но я виню. Каждый день. Каждый раз, когда вижу девушку, похожую на неё. Каждый раз, когда проезжаю мимо вокзала. Каждый раз, когда вспоминаю, что не сказал ей то, что должен был сказать.

— А что вы должны были сказать?

— Что я её люблю, — он говорил тихо, и его голос дрожал. — Что она для меня важнее всего. Что я горжусь ей. Что я всегда буду рядом. Я не сказал. Думал, что успею. Всегда думал, что успею.

Мы молчали. В палате было тихо, только капельница капала и за окном шумел ветер.

— Вы знаете, что мне помогает? — спросил он наконец.

— Что?

— Мысль о том, что она знает, — сказал он. — Что там, где она сейчас, она всё видит, всё слышит. Что она знает, как я её люблю. Что она не держит на меня зла. Что она простила.

— Вы правда в это верите?

— Я хочу верить, — он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, что заставило моё сердце биться быстрее. — Я хочу верить, что те, кого мы теряем, не исчезают насовсем. Что они остаются с нами — в нашей памяти, в нашем сердце, в каждом нашем шаге. Что они видят нас и радуются, когда мы счастливы. И грустят, когда нам больно.

— А вам сейчас больно? — спросила я.

Он помолчал.

— Всегда больно, — сказал он. — Но я научился жить с этой болью. Не забыл, нет. Просто принял. Понял, что она всегда будет со мной. И что это нормально. Потому что если бы не было боли, значит, не было бы и любви. А любовь была. И есть. И будет.

Я смотрела на него, и мне казалось, что я вижу его впервые. Не врача, не мужчину в белом халате, а человека. Со своей болью, со своей историей, со своей любовью, которую он потерял и которую не перестал чувствовать.

— Спасибо, — сказала я. — Что рассказали.

— Я никогда никому не рассказывал, — сказал он. — Не знаю, почему вам.

— Может быть, потому что я понимаю? — предположила я. — Потому что я тоже теряю?

— Может быть, — он сжал мою руку. — Может быть, потому что вы... особенная.

Мы смотрели друг на друга, и в этой тишине было что-то большее, чем слова. Что-то, что не требовало объяснений. Что-то, что было и так понятно.

— Они не исчезнут, — сказал он. — Ваши подруги. Пока вы помните, пока вы любите, они будут жить. В вас. И когда-нибудь боль станет тише. Не уйдёт, нет. Но станет тише. И вы сможете улыбаться, вспоминая их. И говорить о них без слёз. И жить дальше.

— А вы смогли? — спросила я.

— Я учусь, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то грустное, но и что-то светлое. — Каждый день. Каждый раз, когда вижу что-то, что напоминает мне о ней. Каждый раз, когда хочу ей позвонить и вспоминаю, что не могу. Я учусь жить с этой болью. И учусь быть счастливым. Потому что она бы этого хотела.

Я смотрела на него, и мне казалось, что я начинаю понимать что-то важное. Что-то, что раньше ускользало от меня. Что жизнь не заканчивается, когда мы теряем тех, кого любим. Она продолжается. И мы продолжаемся. Потому что они продолжаются в нас.

— Саша, — сказала я.

— Да?

— Спасибо. За то, что остались. За то, что рассказали. За то, что... вы есть.

Он улыбнулся — той самой лёгкой улыбкой, которая делала его лицо живым.

— Я рад, что я здесь, — сказал он. — Рад, что могу быть рядом.

Мы сидели в тишине, держась за руки, и в этой тишине не было места страху. Не было места отчаянию. Была только боль, которая становилась тише, и надежда, которая не умирала.