Книга Как профукать праздник. Любовь в больничной палате, страница 54 – Екатерина Мордвинцева

— Саша, — сказала я. — Вы не должны были.

— Почему? — он посмотрел на меня, и в его серых глазах было столько тепла, что у меня перехватило дыхание. — Потому что я врач? Потому что это не по правилам?

— Потому что... — я замолчала, не зная, что сказать.

— Потому что вы не хотите праздника? — спросил он. — Потому что вам не до этого?

Я опустила глаза.

— Я не знаю, хочу ли я праздника, — призналась я. — Мне кажется, что я не имею на него права. Когда они там...

— Они там, — перебил он, и голос его был мягким, но твёрдым. — А вы здесь. И вы живы. И вы имеете право на праздник. На радость. На всё, что угодно. Даже если вам кажется, что нет.

Я молчала.

— Моя бабушка говорила, — сказал он, открывая коробку с игрушками, — что ёлку нужно наряжать в любых обстоятельствах. Даже если война. Даже если голод. Даже если нет сил. Потому что ёлка — это надежда. Что бы ни случилось, пока ёлка горит, пока игрушки висят, пока есть хотя бы маленький огонёк, надежда не умирает.

Он достал из коробки шар — красный, блестящий, с золотым узором — и протянул его мне.

— Поможете?

Я взяла шар. Он был лёгким, почти невесомым, и в его блестящей поверхности отражалось моё лицо — бледное, с красными глазами, осунувшееся. Я смотрела на себя и не узнавала.

— Куда повесить? — спросила я, чтобы что-то сказать.

— Куда хотите, — он улыбнулся. — Это ваша ёлка. Ваши игрушки.

Я посмотрела на маленькое деревце. Оно стояло на тумбочке, растрёпанное, нелепое, но живое. Я протянула руку и повесила шар на верхнюю ветку. Она прогнулась под тяжестью игрушки, и шар качнулся, отражая свет лампы.

— Хорошо, — сказал Саша. — Ещё?

Он достал следующий шар — синий, с серебряным блеском. Я повесила его рядом. Потом был зелёный, потом жёлтый, потом золотой. Каждый шар ложился на свою ветку, и ёлка постепенно преображалась, становилась нарядной, праздничной.

— А где звезда? — спросила я, когда игрушки кончились.

— Звезда вот, — он достал из коробки последнюю игрушку — большую, блестящую, с длинным хвостиком, которая должна была крепиться на макушке. — Бабушка всегда говорила, что звезда — это самое главное. Потому что она указывает путь.

Он протянул звезду мне, и я водрузила её на самую верхушку ёлки. Звезда качнулась, блеснула, и на секунду мне показалось, что палата стала светлее.

— Красиво, — сказала я, и в моём голосе впервые за долгое время не было боли.

— Красиво, — повторил он. — Вы улыбнулись.

Я подняла на него глаза. Я действительно улыбнулась. Не знаю, когда это случилось, но мои губы сложились в улыбку сами собой, без усилия, без принуждения. Просто потому, что ёлка была красивой. Потому что игрушки блестели. Потому что он был рядом.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — он улыбнулся в ответ, и его улыбка была такой тёплой, такой настоящей, что у меня замерло сердце.

* * *

Мы сидели рядом с ёлкой и смотрели, как игрушки отражают свет. За окном темнело, и гирлянда на окне мигала всё ярче, и в палате было тихо, но это была другая тишина — не та, давящая и пугающая, а спокойная, уютная, как дома.

— Расскажите про бабушку, — попросила я.

Саша откинулся на спинку стула, и в его глазах появилось что-то далёкое, тёплое.

— Она была удивительной женщиной, — сказал он. — Пережила войну, голод, потерю мужа, но никогда не жаловалась. Всегда находила повод для праздника. Даже когда хлеба не было, она умудрялась испечь пирог. Даже когда нечем было топить, она зажигала свечи и говорила, что это романтичнее, чем батареи.