Книга Как профукать праздник. Любовь в больничной палате, страница 47 – Екатерина Мордвинцева

— Спокойной ночи, Саша.

Я отключилась и положила телефон на тумбочку. Листок с номером лежал под подушкой, и я чувствовала его тепло даже сквозь ткань.

Я закрыла глаза и улыбнулась в темноту.

Впервые за долгое время я не боялась ночи.

Новости пришли утром.

Я проснулась оттого, что кто-то плакал. Сначала я подумала, что это Марья Ивановна — может быть, ей снова стало плохо, может быть, давление подскочило, как это иногда бывало по утрам. Но когда я открыла глаза, то увидела, что соседка спит, отвернувшись к стене, а плач доносится из коридора.

Я прислушалась. Голос был женским, молодым, и в нём было что-то такое, отчего у меня замерло сердце. Не боль, нет. Что-то другое. Отчаяние.

— ...не может быть, — услышала я обрывки фраз. —...они обещали, что будут искать.....как же так...

Я села на кровати. Голова закружилась, но я уже привыкла. Подождала, пока мир перестанет вращаться, и потянулась к пульту от телевизора. Мы с Ингой договорились, что я буду смотреть новости каждое утро, а она будет звонить, если что-то узнает. Но сегодня она не звонила. Или я не слышала звонка.

Экран загорелся, и я сразу увидела знакомую карту. Синий океан. Красная метка. Бегущая строка внизу.

«Поиски рейса 472 приостановлены из-за шторма».

Я читала эти слова и не понимала их смысла. Приостановлены. Это значит — временно. Это значит — пока не утихнет погода. Это значит — они возобновятся, как только шторм закончится. Это не значит, что их прекратили. Это не значит, что они сдались.

Но ведущий говорил что-то ещё. Я смотрела на его лицо — серьёзное, озабоченное — и пыталась понять, что он говорит, но слова не складывались в предложения. Только отдельные фразы пробивались сквозь шум в ушах.

— ...метеоусловия в районе поисков ухудшаются... —...сила ветра достигает... —...волнение моря... —...поисковые суда вынуждены вернуться в порт...

А потом появился другой ведущий. Женщина в тёмном пиджаке, с гладко зачёсанными волосами и серьёзным лицом. Она говорила медленно, чётко, и её слова были похожи на приговор.

— По оценкам экспертов, шансов найти выживших после стольких дней поисков практически нет. Учитывая погодные условия, температуру воды и время, прошедшее с момента исчезновения самолёта...

Я выключила телевизор.

В палате стало тихо. Только капельница капала — кап-кап-кап — отсчитывая секунды, которые больше ничего не значили.

Практически нет.

Эти слова звучали у меня в голове, повторялись снова и снова, врезались в сознание, как осколки стекла. Практически нет. Не «нет», а «практически нет». Не «шансов нет», а «шансов почти нет». Остаётся маленькая лазейка, крошечная возможность, которую никто не хочет называть надеждой, потому что надежда — это жестоко, когда шансов почти нет.

Но я цеплялась за это «почти». Цеплялась, как утопающий за соломинку, хотя знала, что соломинка не спасёт. Знала, но не могла отпустить.

Потому что если отпустить, то не останется ничего.

* * *

Я не заметила, как пришло время завтрака.

Медсестра принесла поднос, поставила на тумбочку, что-то сказала про овсянку и чай, но я не слышала. Я смотрела в окно, где серое декабрьское небо сливалось с серыми крышами домов, и думала о том, какое сейчас небо над океаном. Такое же серое? Или чёрное от туч? Или там, где они, — если они ещё где-то — небо другое? Может быть, синее, с белыми облаками, и солнце светит, и море спокойное, и они смотрят на это всё и ждут, когда их найдут.