Книга Как профукать праздник. Любовь в больничной палате, страница 27 – Екатерина Мордвинцева

— Никто не отвечает, — я почувствовала, как голос начинает дрожать, и сжала кулаки, чтобы взять себя в руки. — Я звонила всем. Маше, Жене, Лере. Никто не берёт трубку. Сообщения не читают. И я не знаю... я не знаю, что думать.

— Может, у них ещё не включили телефоны, — сказал он. — Или роуминг не подключили. Или они просто спят — там же разница во времени.

— Я знаю, — я кивнула, но внутри меня ничего не изменилось. Тревога сидела там, на дне, и никуда не уходила. — Я знаю, что это глупо. Что я паникую. Но я не могу...

Я замолчала, не зная, как объяснить это чувство. Как объяснить, что внутри меня живёт страх, который не поддаётся логике. Который не слушает доводов рассудка. Который просто есть, и всё.

— Это не глупо, — сказал он тихо. — Вы волнуетесь за близких. Это нормально.

Я подняла на него глаза. Он стоял напротив, и в его взгляде было что-то такое, что заставило меня поверить — он действительно понимает. Не просто говорит правильные слова, а понимает, чувствует, знает.

— Вы тоже кого-то ждали? — спросила я. — И не дождались?

Он помолчал. Пауза затянулась, и я уже пожалела, что спросила. Это было слишком личное. Слишком глубоко. Слишком...

— Да, — сказал он наконец, и в этом одном слове было столько всего, что я невольно затаила дыхание. — Ждал. Не дождался.

Он не стал уточнять. И я не стала спрашивать. В этот момент между нами повисла тишина — не та, давящая и пугающая, которая мучила меня в палате, а другая. Тишина понимания. Тишина, в которой не нужно слов.

Мы стояли посреди пустого коридора, и я смотрела на него, а он — на меня, и я вдруг поняла, что мы оба одиноки. Оба ждём. Оба боимся. И в этом странном, неуловимом сходстве было что-то, что сближало нас больше, чем любые разговоры.

— Пойдёмте, — сказал он первым. — Вам нужно отдыхать.

Он повернулся и пошёл дальше, а я пошла за ним, чувствуя, как тапочки снова шаркают по полу, и этот звук теперь казался не таким громким, не таким назойливым.

* * *

Мы дошли до моей палаты, и он остановился у двери.

— Вот мы и пришли, — сказал он, открывая дверь.

Я заглянула внутрь. Марья Ивановна всё так же спала, повернувшись к стене. Моя кровать стояла пустая, простыня сбилась, подушка лежала на боку. В палате было темно, только слабый свет из коридора падал на пол узкой полосой.

— Заходите, — сказал он, и я послушно переступила порог.

Остановилась, чувствуя, что не хочу, чтобы он уходил. Не хочу оставаться одна в этой темноте, с этими мыслями, с этой тревогой, которая ждала меня там, в тишине.

— Доктор... Саша, — я запнулась, впервые называя его по имени. — Спасибо. За то, что проводили.

— Не за что, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое, что-то такое, от чего у меня замерло сердце. — Это моя работа.

— Нет, — я покачала головой. — Не только. Вы... вы могли просто отправить меня в палату. Сказать, чтобы я легла. И всё. Но вы... вы пошли со мной. Вы говорили со мной. Это... это больше, чем работа.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его серых глазах отражался свет из коридора, и они казались почти прозрачными, как вода в горном озере.

— Может быть, — сказал он тихо. — А может, я просто не люблю, когда люди остаются одни в темноте.

Эти слова упали в тишину, и я почувствовала, как они отзываются где-то глубоко внутри. Он не говорил ничего особенного. Не делал ничего особенного. Но почему-то именно в этот момент, стоя в дверях своей палаты, в больничной пижаме и огромных тапочках, я почувствовала себя... защищённой. Впервые за эти долгие, тяжёлые сутки.