Книга Как профукать праздник. Любовь в больничной палате, страница 14 – Екатерина Мордвинцева

Я повернулась к женщине — осторожно, боясь нового приступа головокружения.

— Доброе утро, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, с противной осиплостью.

— Доброе, доброе, — соседка улыбнулась, и её морщинки собрались в лучики вокруг глаз. — Как зовут-то?

— Кристина.

— А меня Марья Ивановна, — представилась она. — Третий день тут лежу. Давление, знаешь ли, шалит. А тебя когда привезли?

— Ночью, — ответила я, пытаясь вспомнить. — Кажется, ночью.

— Авария, говорят? — Марья Ивановна покачала головой. — Молодёжь, вечно вы куда-то спешите. Новый год на носу, а вы по больницам. Непорядок.

Новый год. Я вдруг с остротой осознала, что сегодня — двадцать пятое декабря. Сегодня мы должны были лететь. Сегодня в полночь, под бой курантов, наш самолёт должен был быть в воздухе, а мы должны были пить шампанское, загадывать желания и смеяться, представляя, как через несколько часов окажемся в лете, в тепле, в море.

А теперь? Теперь я здесь. В этой белой палате. С капельницей в руке и с такой болью в голове, что даже мысль о полёте казалась невыносимой.

— Мои подруги должны были лететь сегодня, — сказала я вслух, и голос дрогнул. — На море. Встречать Новый год.

— А ты, значит, не полетишь? — Марья Ивановна посмотрела на меня с сочувствием. — Эх, милая, ничего. Не век тебе тут лежать. Поправишься — и полетишь. Море никуда не денется.

Я хотела ответить, что дело не в море, не в отпуске, а в том, что я должна была быть там, с ними, вместе, но слова застряли в горле. Вместо них пришло странное ощущение — смесь горечи, вины и какой-то смутной тревоги, которую я не могла объяснить.

— Кристина? — голос Марьи Ивановны вывел меня из задумчивости. — Ты как, милая? Бледная вся. Позвать кого?

— Нет, спасибо, — я попыталась улыбнуться. — Всё хорошо. Просто голова болит.

— После сотрясения — оно и понятно, — соседка кивнула с видом знатока. — У меня муж в молодости с лестницы упал, так три недели потом мучился. Головные боли, тошнота, светобоязнь. Врач сказал — покой нужен и никаких нагрузок. Так что ты лежи, не дёргайся.

Я кивнула и снова уставилась в потолок. Мысли ворочались медленно, тягуче, как патока. Я пыталась вспомнить всё, что случилось после аварии, но память подсовывала только обрывки: яркий свет, чьи-то руки, капельница, низкий спокойный голос, который просил меня не засыпать.

— Кристина, вы меня слышите? Не засыпайте.

Этот голос. Я помнила его. Он был негромким, но каким-то особенным — глубоким, с лёгкой хрипотцой, которая делала его удивительно... тёплым. Даже сквозь боль и страх я чувствовала это тепло, как чувствуют сквозь одеяло тепло чьих-то рук.

— Кристина Фролова?

Голос прозвучал рядом, и я вздрогнула. Дверь палаты была открыта, и на пороге стоял он.

Я не сразу поняла, что это тот самый голос. Сначала я просто увидела мужчину — высокого, широкоплечего, в белом халате, который сидел на нём так, словно был второй кожей. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем обычно носят врачи, падали на лоб, и он машинально откинул их назад, когда вошёл. Лицо его было сосредоточенным, серьёзным, но в уголках губ пряталась лёгкая, едва заметная улыбка.

А потом я посмотрела ему в глаза.

Серые. Они были серыми — глубокими, внимательными, с каким-то странным оттенком, который менялся в зависимости от того, как падал свет. В утренних лучах, пробивавшихся сквозь тюль, они казались почти прозрачными, цвета северного неба после дождя. В них не было той холодной профессиональной отстранённости, которую я привыкла видеть у врачей. Было что-то другое — живое, настоящее, такое, что заставило меня забыть на секунду о боли и о том, где я нахожусь.