Книга Нелюбимая для чемпиона. Осколки чувств, страница 39 – Марика Крамор

— Тогда куда? — спрашиваю я, глядя только на нее, вырывая нас двоих из этого круга судей. — Решай.

— Что-нибудь простенькое.

— Раз мое простенькое тебя не устраивает, то тебе и карты в руки, — довольно скалюсь и под столом незаметно для остальных накрываю ладонью ее колено. — Рули.

В итоге мы едем в тот самый парк на окраине, про который она говорила, что гуляла здесь еще ребенком. Парковка тут небольшая, но зато она есть.

Дорога петляет между старыми дубами, солнце пробивается сквозь листву. Гравий под ногами приятно поскрипывает. Аня рассказывает о школе, о первой двойке по химии, и я не могу оторвать от нее взгляд. Когда она смеется, у нее появляются ямочки на щеках, и что-то теплое и щемящее сдавливает мне грудь.

— Смотри, — вдруг говорит она, останавливаясь и хватая меня за локоть. — Белка. Говорят, они тут ручные. Жаль нечего ей дать. Может, взяла бы с рук угощение.

И правда, по стволу старой сосны стремительно взлетает рыжая мордочка, замирает на суку и смотрит на нас умными-умными глазками-бусинками, пушистый хвост как яркий огонек. Аня замирает, затаив дыхание, и на ее лице мелькает такое чистое, детское восхищение, что мне вдруг становится завидно: я лучше белки, но я столько восхищенного внимания не получал…

После парка мы забрели в торговый центр: сначала в магазин конструкторов, а потом и игрушек — два этажа хаоса и цвета. Аня тянет меня за руку, и ее ладонь кажется удивительно маленькой и хрупкой в моей. Я не могу сдержаться: вручаю ей зеленого пони на коньках с блестками и клюшкой, а еще — с забавным шарфом из пайеток. Аня мне в ответ — надувную гитару ярко-оранжевого цвета. Я как-то обмолвился, что пытался в школе играть на гитаре, но не срослось. Вообще, школа для меня — это период, который всегда мешал тренировкам.

— Сыграйте мне, господин Черкассов, — предлагает она, и ее глаза сияют озорным огнем.

Я дурачусь, изображаю рок-звезду, бью по гитаре, и она смеется: звонко, беззаботно, и это для меня дороже оваций трибун. Потом мы вдруг находим старый фотоавтомат: занавесочка из бархата, все как положено. Залезаем внутрь, там пахнет пылью и старым пластиком. Четыре кадра. На первом — мы оба корчим рожи. На втором — она пытается меня поцеловать в щеку, а я изображаю шок. На третьем — я обнимаю ее за плечи, а она, смеясь, прижимает к себе блестящего дурацкого пони-хоккеиста. На четвертом… на четвертом мы просто смотрим друг на друга. Улыбки еще не сошли с наших лиц, но в глазах уже нет смеха. Есть что-то серьезное, новое и немного пугающее. Полоска с фотографиями выезжает с шелестом. Аня осторожно подхватывает ее, как драгоценность, и аккуратно кладет в кошелек.

— На память, — роняет она тихо, не глядя на меня. Я тоже хочу эти снимки, чуть позже позаимствую их, чтобы размножить. Можно, конечно, сейчас сделать другие, но вряд ли они получатся такими живыми и спонтанными, как эти.

Уже вечером, когда везу ее домой и огни города пылают за стеклом, я замечаю цветочную лавку. Притормаживаю. Надо оставить машину чуть в стороне, чтобы Аня не догадалась.

— Посиди-ка, — прошу беззаботно. — Мне на минутку.

Я выхожу, оббегаю здание и захожу в цветочный. Долго рассматриваю букеты и наконец выбираю огромный и пышный, в котором тонут белые розы, розовые мелкие комочки и какие-то нежные сиреневые цветы, названия которых я не знаю. Уверен, Анюте понравится! Оплачиваю, не глядя на ценник.