Книга Нелюбимая для чемпиона. Осколки чувств, страница 38 – Марика Крамор

Сердце лупит по ребрам так, что сейчас пробьет грудную клетку к чертовой матери.

Сбоку слышится неуместный шорох, я улавливаю его заторможенно, но когда Анюткина ладонь начинает потихоньку меня отталкивать, я выныриваю из омута забвения и оголенных чувств. Ток стремительно несется по венам, а Аня стыдливо отворачивается. Я напоследок успеваю еще раз коротко коснуться губами ее щеки.

— Назар, — шепчет она растерянно, — папа твой видел.

Мимолетно оборачиваюсь: мы все еще наедине.

— Его проблемы. Нечего подглядывать, — возражение выходит уж больно хриплым.

Обманывать себя нет смысла: так как с ней, я не чувствовал себя ни с одной другой. Как будто это мой первый настоящий поцелуй, ток от него все еще несется по венам, а печка все не выключается.

* * *

Сопротивляться родным бесполезно. Мы сидим на кухне, за столом, заваленным Олеськиной выпечкой и вареньем. Пахнет мятой и моим детством. Аня примостилась рядом на стуле, закинув ногу на ногу, и держит свою кружку так, будто это единственный якорь в шторме семейного любопытства. Из окна льется солнечный свет, немногочисленные пылинки танцуют в его лучах, а у меня в животе вырос холодный камень. Не знаю… волнуюсь как-то. Мне бы хотелось, чтобы отцу Анюта понравилась. Не потому что я без его одобрения не смогу, а потому что она — мой на этот раз осознанный выбор.

— Ну что, герои, куда путь держите? — Батя отставляет чашку, и его взгляд, тяжелый и спокойный, останавливается на мне.

Брякаю, не думая:

— На каток. Новые коньки обкатать же надо.

Молчание вдруг разрывает пространство. Аня переводит на меня недоуменный взгляд. Я вижу, что она сжимает ручку кружки так, что белеют пальцы.

— Какой каток? — звучит ее тихий, но стальной голос. Он вспарывает секунду назад уютную кухонную атмосферу, как лезвие ножа. Гостья слишком резко ставит кружку, и чай расплескивается по столу светлым пятном. — Простите, — бормочет она и тут же впивается в меня непреклонным взглядом. — Назар, у тебя растяжение. Ты не можешь.

— Не драматизируешь? — пытаюсь парировать я, но ее взгляд, острый и упрямый, пронзает меня насквозь. — Я не собираюсь усердствовать. Нога же почти не беспокоит.

— Почти? — она откидывается на спинку стула, и ее глаза сужаются. — Это ощущение обманчиво. Связки ослаблены, а растяжение может запросто превратится в разрыв. Хочешь, чтобы тебя уносили со льда на носилках? Окончательно?

Ее слова падают во всеобщее напряжение, как камни. Отец смотрит на меня из-под густых бровей, и в его взгляде мелькает тяжелое, недоброе осуждение. Мол, сам не понимаешь, что ли. Даже Олеська прикрыла рот рукой, но глядит на меня с немым укором.

— Не надо так хмуриться, — пожимает плечами Аня. — Успеем еще накататься.

— Да мне даже тренер сказал, что потихоньку можно возвращаться к тренировкам через пару дней.

— Пара из четырнадцати дней покоя — это очень даже весомо. И никто не даст тебе сразу максимальную нагрузку. В зале начнешь качаться — форму восстанавливать. Понемногу раскатываться, но не полноценная игра…

И я сдаюсь. Поднимаю руки в жесте капитуляции, чувствуя, как жар стыда разливается по шее.

— Ладно-ладно. С медиками не поспоришь. Хорошо. Не поедем на каток.

Аня выдыхает, но напряжение не отпускает ее плечи. Она мне не верит. И она… немножко права.