Книга Нелюбимая для чемпиона. Осколки чувств, страница 18 – Марика Крамор

— Ладно, я поехал, — капитулирует Артем и поглядывает на меня с сомнением. — Может, это… все ж подкинуть тебя?

— Какое блестящее неравнодушие! — ехидничаю я, закипая еще больше. — Благодаря тебе сегодняшний вечер и так станет незабываемым! Так что давай-ка мы на этом благополучно и остановимся! Дальше я уж как-нибудь сама!

— Я ж серьезно. На улице темень. Автобус твой уже уехал. Извини еще раз, а?

Я, как вор, крадусь вперед, поглядывая по сторонам.

Утро раннее, и ледовая арена еще только просыпается. Где-то вдалеке скребут ледоуборочные машины, эхо гуляет под сводами. Я пробираюсь по пустым коридорам, пахнущим холодом и сталью, старым деревом и едва уловимым духом прошлых побед. Мне тут пока делать особо нечего: ребята подтянутся часикам к девяти, а тренировка вообще начнется в половину десятого… Но я не мог не приехать раньше: она точно сегодня здесь дежурит с утра!

Ноги сами несут меня в медкабинет. Глупо. Нереально глупо, но я не могу смириться ее оглушительным молчанием. Я ей ничего не сделал, чтобы она так резко послала меня к черту!

Дверь в кабинет приоткрыта. Ура! Значит, она точно уже пришла!

Напускаю на себя самый воинственный вид и быстро приоткрываю дверь. Как разведчик без палева просовываю голову в щель, смотрю направо, налево: сканирую обстановку!

Валентина Сергеевна, видимо, еще не приехала. Отлично! Как я и надеялся! Аня стоит ко мне спиной, повернувшись к шкафу. Накидывает халат.

Уже собираюсь войти со своей коронной ухмылкой и дурацким «а вот и я, скучали?», как замираю на пороге.

Аня ровно в этот момент разворачивается, пальцы ее ловко справляются с пуговицами, а вот глаза красные и нос опухший.

Плечи мои напряженно опускаются.

Я сейчас не понял…

Она, заметив меня, ахает и подпрыгивает на месте от неожиданности. Нежные ладони сжимаются в кулаки, стискивая накрахмаленную ткань.

— П-привет, — лепечет пораженно, — вы что, раньше сегодня начинаете?

Шмыгает носом и поскорее стирает слезу со щеки.

Не дожидаясь ответа, Аня отворачивается и устремляется к столу, неловко усаживаясь, безуспешно пытаясь заслониться от меня монитором.

Ярость внутри меня расправляет крылья. Из-за чего она плачет? В свете утреннего солнца, пробивающегося сквозь пыльное стекло, я отмечаю на второй ее щеке мокрый след.

Она сидит на стуле, опустив голову, и ее плечи мелко-мелко вздрагивают.

Что-то острое и колкое впивается в каждый миллиметр моего мозга, почти до боли.

Стараясь не испугать ее порывистостью, я медленно приближаюсь, хватаю стул, наклоняя его так, что он упирается в пол только одной ножкой. Прокручиваю на сто восемьдесят и седлаю его, подаваясь вперед, грудью упираясь в спинку.

— Это что за слякоть с утра пораньше? — грубо срывается с губ, я подаюсь еще ближе к девушке и, прежде чем успеваю себя одернуть, касаюсь влажной кожи. Стираю со щеки еще одну слезинку. Меня шандарахает током так, что я еще с полминуты молча смотрю на Аню, растирая слезу между пальцев. — Эй…

— Все нормально. Просто накатило как-то.

Вновь шмыгает, пряча взгляд.

— Это что… — понижаю голос до шепота, обводя рукой пространство кабинета, — тебя из наших кто-то довел?

Аня округляет глаза: и без того яркие, теперь же они сияют обжигающей холодной синевой, как подмерзшее озеро в декабре. Красиво. Черт, как красиво.