Книга Наследник чемпиона, страница 17 – Марика Крамор

— Ну извини, что не оправдал твоих ожиданий.

— Кто она? — вдруг Лера переходит в наступление.

— Ты о ком?

Я искренне недоумеваю.

— Та, к кому ты вернулся! И не надо врать, что у тебя никого нет! Кто тебя здесь ждал? Признавайся!

— Никто меня не ждет, Лер. Даже холодильник пустой.

— Ну, это мы еще посмотрим...

И отключается.

Я некоторое время стою, держа телефон в воздухе. Это надо было так вляпаться?

Ставлю кружку на стол, обхватываю ладонью, продевая пальцы в петлю ручки. Делаю глоток.

Пустоту не вытесняет облегчение. Потому что слова Леры ударили по больному.

Та сцена и Анины глаза до сих пор живы в памяти. До последнего слова я помню тот разговор. И все еще мучает вопрос: а если бы я предложил другой выход? Я же… мог.

Фамилия у нее все та же: Гордеева. Почему не сменила?

Хотел бы я сказать, что мне все равно, но врать себе — последнее дело.

Потом вспоминаю, как Рома смотрел на меня в раздевалке, будто я пришел отбирать у него кислород. Я по большому счету другого к себе и не ждал, но Аню марать не позволю никому.

АННА

Фух, наконец-то, добралась.

Дом встречает полумраком. Нетерпеливо щелкаю выключателем.

Мамины ботинки устало стоят на коврике. Илюшина куртка сушится на стуле, капюшон смотрит в пол, как провинившийся гном. Подбираю сумку сына, тяжелую, будто внутри не перчатки и налокотники, а половина ледовой арены. Уф…

Рабочий день, кажется, продолжался вечность, но дома режим меняется мгновенно: тут уже мама вовсю хозяйничает.

— Ты поздно, Анечка, — она появляется из кухни, вытирая руки салфеткой. — Я уже ужин разогрела. Илью покормила, помыла, уложила, хотя он отказывается засыпать.

— Спасибо тебе, — чмокаю ее в щеку. — Что бы я без тебя делала.

— Сама-то как? — она многозначительно поднимает брови. — С Никитой задержались?

От этой «многозначительности» я едва не спотыкаюсь о коврик.

— Мама… — протягиваю, хотя улыбка все равно тянет губы. — Это был не ужин при свечах, а тестирование директив по новому протоколу. Никита просто помогал с расчетами нагрузки. Никакой романтики сегодня не было.

— Ну-ну, — мама щурится. — Он тебя не накормил? Или там тоже «снижение гликемического индекса ради долгосрочного благополучия»?

— Я говорю такое? — смеюсь от души.

— Еще как! — мама вздыхает, но тепло. — Ладно, я поеду. Ты разберись тут с малым. Он что-то сегодня тихий какой-то.

Тихий? Мой сын?

— Ну ты скажешь тоже.

Мы обнимаемся — крепко, быстро, по-нашему — и мама исчезает за дверью, оставляя после себя легкий аромат духов и ворчливую нежность.

Делаю три шага по коридору, и тишина дома начинает казаться подозрительной. Мой сын и тишина несовместимы, как лед и плюсовая температура.

— Илюша? — зову мягко, прохожу к нему.

— Мам, привет!

Обнимаю его, слежу за его взглядом: сын беспокойно косится на шкаф.

— Смотри-ка, рукав торчит, — подмечаю я, зевая, и тяну на себя ручку, — помнется.

— Мам! Не открывай! Стой!

Мой шестилетний сорванец с грохотом захлопывает дверцу, разворачивается ко мне и… делает лицо «я-не-я-и-вообще-мимо-проходил». Щеки его пылают. Глаза ерзают. Вина написана крупным шрифтом на лбу.

— Илюш… — тяну я растерянно, уже морально готовясь к чему угодно: от спрятанного котенка до чего посерьезнее. — Что там у тебя?

Он щурится на меня, как маленький подозрительный дед, и упрямо мотает головой.