Книга Отвергнутая жена дракона. Мастерская живых кукол, страница 85 – Диана Фурсова

— Не ключом. И не силой. Именем работы.

Элина села перед шкатулкой. Усталость сразу напомнила о себе тяжестью в плечах и дрожью в пальцах, но она заставила руки лечь ровно на стол. Вещи не любят, когда с ними говорят впопыхах. Особенно вещи, которым приказали забыть.

Она вспомнила пустую строку в книге заказов. Куклу Алена, чья мастерица исчезла из памяти мастерской. Оконницу, которая видела тайник. Старую прачечную, возле которой спрятали катушки, листы и эту шкатулку. Всё это было связано не только с нынешним заговором, но и с первым разрывом. С тем моментом, когда мастерскую начали превращать в пыльный флигель.

— Работа незавершённой хранительницы, — сказала Элина тихо. — Работа, которую остановили не потому, что она была плохой, а потому, что кому-то понадобилось молчание. Работа для Алена Вальда. Работа мастерицы, чьё имя не принадлежит тем, кто его стёр.

Шкатулка не открылась.

Ним молчала.

Элина закрыла глаза на секунду и поняла, в чём ошибка. Она говорила правильно, но со стороны. Как хозяйка, которая ищет чужое имя. А вещь ждала не описания. Признания.

Она положила рядом белую нить, ту самую простую нить из своего набора, которой удерживала куклу Алена.

— Работа моей предшественницы, — сказала она. — Не забытой. Не виновной. Не удобной для чужого отчёта. Той, чьи руки были здесь до моих.

Медная застёжка щёлкнула.

Тиан тихо ахнул. Мира перестала писать. Даже Чашка у очага замолчала на целых несколько секунд, что после этой ночи можно было считать почти чудом.

Элина открыла крышку.

Внутри лежали не драгоценности и не печати. Маленький свёрток из серого льна, несколько тонких костяных игл, кусок синей нити памяти, высохшая деревянная заготовка лица и узкая тетрадь в тканевой обложке. На первой странице тетради был вышит знак открытого окна и имя.

Астера Лин.

Буквы сначала дрожали, будто не верили, что им снова позволили быть видимыми. Потом стали ровнее, темнее, отчётливее.

Книга заказов на соседнем столе раскрылась сама. Пустая строка вспыхнула, и на ней медленно проступило то же имя:

“Астера Лин. Мастерица восточного флигеля. Последняя до молчания.”

Ним опустилась на колени прямо на столе.

Никто не сказал ей, что это выглядит слишком по-человечески для куклы.

Элина осторожно коснулась края тетради.

— Можно читать?

— Теперь можно, — ответила Ним глухо.

Страницы оказались исписаны мелким, аккуратным почерком. Не дневник в привычном смысле, не исповедь и не жалобы. Рабочие записи: какие нити лучше держат память детской комнаты, почему незавершённую хранительницу нельзя оставлять без имени ребёнка, как отличить родовую печать от поддельной, как заметить, что в защитный контур вмешались не куклы, а люди, которые хотят обвинить кукол.

Элина перелистывала медленно.

Рейнар стоял рядом, но не наклонялся через её плечо. Ждал, пока она сама скажет.

На одной странице между схемами стежков лежал сложенный лист. Бумага была старше остальных, но сохранилась хорошо. Элина развернула его и увидела несколько подписей, печати и строки, от которых воздух в мастерской стал тяжёлым.

“Я, Астера Лин, мастерица восточного флигеля, свидетельствую: мастерская не нарушала защитный контур детского крыла. Вмешательство произошло через внешнюю родовую печать, наложенную без согласия хозяйки и без допуска мастерской. Кукла для малого Алена Вальда не завершена по причине запрета совета. Продолжение работы требуется для сохранения памяти комнаты и права дома на исцеление утраты…”