Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 99 – Екатерина Мордвинцева

— Что? — переспросила она.

— Я отпущу тебя, — повторил он. — Завтра утром. Соберёшь вещи. Я дам тебе денег, охрану, лошадей. Ты уедешь в Файервид.

— А проклятие? — спросила она.

— Проклятие умрёт со мной, — сказал он. — Или не умрёт. Мне всё равно.

— А ребёнок?

Он посмотрел на её живот.

— Проклятие не трогает детей, — сказал он. — Только носителей. И их жён. Ребёнок будет жить. Я позабочусь об этом.

— Как?

— Неважно, — он покачал головой. — Не задавай вопросов. Просто… уезжай. Пока я не передумал.

Он встал — тяжело, опираясь на край кресла, как старик.

— Я пойду к себе, — сказал он. — Не провожай.

Он вышел из гостиной, не оглядываясь.

Азалия осталась одна.

Она стояла у окна и смотрела в темноту.

Её план сработал.

Он отпустил её.

Она свободна.

Но почему же тогда она чувствовала себя не победительницей, а убийцей?

Почему в груди была не радость, а пустота — та самая, которую она чувствовала на балу, когда он ушёл, оставив её одну среди чужих людей?

Почему ей хотелось бежать за ним, упасть на колени, сказать: «Я солгала. Нет никакого ребёнка. Нет никакой беременности. Я просто хотела сделать тебе больно. Прости. Прости. Прости».

Но она не сделала этого.

Она стояла у окна и молчала.

А фиалки на подоконнике — те, из куста, который он подарил — смотрели на неё своими тёмными глазами и молчали.

Ночь была бесконечной.

Азалия не спала.

Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену.

В голове её было пусто — не потому, что не о чем думать, а потому, что мыслей было слишком много, и они сплелись в один тугой, болезненный комок.

Она думала о том, как Николас плакал.

Как его плечи тряслись.

Как его голос ломался, когда он говорил: «Я не могу».

Как он сказал: «Я отпущу тебя».

Как он вышел из комнаты — сгорбленный, сломленный, уничтоженный.

Она сделала это.

Она добилась своего.

Она победила.

Она была свободна.

Но почему же тогда она не чувствовала ничего, кроме тошноты?

— Что ты наделала? — прошептала она.

Ответа не было.

Только тишина.

И волки за окном — они выли в эту ночь громче, чем обычно, будто оплакивали кого-то.

Может быть, её.

Может быть, его.

Может быть, их обоих.

Утром она не пошла к нему.

Она сидела в своей комнате, смотрела, как Элли собирает вещи. Служанка была бледной, молчаливой, с красными глазами — она плакала ночью. Знала? Догадывалась? Или просто чувствовала, что в замке что-то сломалось?

— Ваша милость, — сказала Элли, складывая платья в сундук. — Граф просил передать, что карета будет у ворот в полдень.

— Хорошо, — ответила Азалия.

Она смотрела на фиалки.

Они завяли за ночь.

Все до одного.

Цветы, которые он подарил, которые росли в её комнате, которые пахли надеждой — все погибли. Как будто проклятие забрало их вместе с его душой.

— Ваша милость, — снова позвала Элли. — Вы уверены, что хотите уехать?

— Уверена, — сказала Азалия.

— Но граф… он… — Элли запнулась. — Он не переживёт этого.

— Переживёт, — сказала Азалия. — Люди переживают и не такое.

— Не он, — покачала головой девушка. — Я знаю его десять лет. Он никогда не был таким, как с вами. Вы — его жизнь. Если вы уедете, он умрёт.

— Это его выбор, — сказала Азалия.

Элли посмотрела на неё долгим, странным взглядом.

— Вы жестоки, ваша милость, — сказала она.

И вышла из комнаты.