Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 101 – Екатерина Мордвинцева

— Остановите карету, — сказала она.

Кучер осадил лошадей. Элли уставилась на неё с испугом.

— Ваша милость?..

— Я возвращаюсь, — сказала Азалия. — В Бейвуд.

— Но граф…

— Я знаю, что граф сказал, — перебила Азалия. — Но я не могу… Я не могу уехать. Не так.

Она открыла дверцу, спрыгнула на мокрую землю. Холодный ветер ударил в лицо. Дождь промочил платье за секунду. Элли выскочила следом.

— Ваша милость, вы простудитесь!

— Мне всё равно, — сказала Азалия. — Поворачивайте карету. Мы едем обратно.

— Но граф…

— Я сама поговорю с графом.

Кучер смотрел на неё с сомнением. Он был старым, морщинистым, с руками, привыкшими к вожжам, и глазами, привыкшими к подчинению. Но сейчас он не знал, кому подчиняться — графине, которая плакала под дождём, или приказу графа, который был твёрдым, как камень.

— Поворачивайте, — повторила Азалия. — Это приказ.

Кучер кивнул — медленно, неохотно — и начал разворачивать лошадей.

Азалия забралась обратно в карету.

Элли села рядом, дрожа от холода и страха.

— Ваша милость, — сказала она. — Зачем вы это делаете?

— Потому что я не могу жить с этой ложью, — ответила Азалия. — Потому что если я уеду сейчас, то возненавижу себя до конца жизни. Потому что…

Она замолчала.

Потому что я люблю его, — подумала она. — Люблю. Вопреки всему. Вопреки проклятию. Вопреки себе.

Но она не сказала этого вслух.

Сказать «люблю» означало признать своё поражение. Сдаться. Перестать бороться. Стать как все женщины, которые выходят замуж и покорно ждут, когда их полюбят в ответ.

Азалия не хотела быть как все.

Но она не хотела быть чудовищем, которое убивает любовь своими руками.

Карета развернулась.

Лошади понеслись обратно — к серому замку, к волкам, к теням, к нему.

Николас встретил её в большом зале.

Он сидел у камина — в кресле, которое она ненавидела (слишком мягкое, слишком женское) — и смотрел на огонь. В его руке была её перчатка — красная, с вышитым драконом, та самая, которую она обронила в день их первой встречи. Он гладил её пальцами, как слепой — ищуще, отчаянно, безнадёжно.

— Ты вернулась, — сказал он, не оборачиваясь.

— Ты знал? — спросила она, входя в зал.

— Чувствовал, — ответил он. — Медальон. Он связан со мной. Я знал, что ты повернула обратно, ещё до того, как кучер развернул лошадей.

Она подошла ближе.

Остановилась в двух шагах от его кресла.

— Зачем ты вернулась? — спросил он.

Он всё ещё не смотрел на неё. Смотрел на огонь, на перчатку, на свои руки — куда угодно, только не на неё.

— Чтобы сказать правду, — ответила Азалия.

— Какую?

— Я не беременна.

Он замер.

Перчатка выпала из его рук. Упала на пол — красная, яркая, как пятно крови на сером камне.

— Что? — переспросил он. Голос его был чужим — тихим, сломанным, как у человека, которого ударили ножом в спину.

— Я не беременна, — повторила Азалия. — Это была ложь. Вся сцена — ложь. Ребёнок — ложь. Твои слёзы — правда. Мои — нет.

Николас медленно повернулся к ней.

Его лицо — она видела это — менялось на глазах. Не бледнело — оно было уже серым, почти пепельным. Не каменело — оно было уже мёртвым. Что-то другое происходило с ним. Что-то страшное. Что-то необратимое.

— Зачем? — спросил он.

— Я хотела сломать тебя, — сказала Азалия. — Наказать за то, что ты женился на мне. За то, что привёз сюда. За то, что заставил меня чувствовать то, чего я не хотела чувствовать.