Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 20 – Екатерина Мордвинцева

Оно было холодным.

Как кольцо на моём пальце в день свадьбы.

— Вы привели меня сюда, чтобы я умерла, — сказала я, не оборачиваясь. — Признайтесь хотя бы в этом.

Николас молчал.

Я повернулась.

Он стоял в дверях, и его лицо было непроницаемым, как маска. Но глаза… глаза снова горели той болезненной, отчаянной пустотой, которую я видела у алтаря.

— Я не прошу любви, леди, — сказал он тихо. — Только вашего присутствия здесь.

— Для чего? Чтобы я прокляла вас?

— Чтобы вы были.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа.

Я осталась одна.

В комнате, где умерли три женщины.

С кольцом на пальце, которое всё ещё пульсировало, как второе сердце.

И с вопросом, который жёг меня изнутри:

Что значит «чтобы вы были»?

Я решила, что это подтверждение моей теории.

Он сказал: «Я не прошу любви. Только вашего присутствия».

Присутствия.

Не любви, не нежности, не заботы, не поддержки. Не партнёрства, не дружбы, не семьи.

Присутствия.

Тела.

Жертвы.

Он хотел, чтобы я была здесь — в этом замке, в этой комнате, в этой кровати — чтобы проклятие наконец получило то, что ему нужно. Мою ненависть. Мою смерть. Моё проклятие.

Я была права с самого начала.

Я повторяла это себе, как заклинание, пока распаковывала вещи (служанки не пришли — или их не было, или им запретили). Я вешала платья в гардероб, раскладывала книги на полках, ставила на туалетный столик свои гребни и флаконы с духами.

Я была права.

Я была права.

Если бы я повторяла это достаточно громко в своей голове, то, может быть, поверила бы.

Но что-то внутри меня — тот самый дурацкий дар Файервидов, который заставлял меня чувствовать правду, даже когда я хотела её не чувствовать — шептал: Он не лжёт. Он действительно не просит любви. Но он не просит и смерти. Он просит… не знаю. Чего-то, чего нет в словарном запасе.

Я заткнула этот голос.

Заткнула так же, как затыкала совесть всякий раз, когда мне нужно было сделать что-то, что я считала правильным, но трудным.

К вечеру я закончила.

Мои покои стали моими. Чужие следы — следы матери, двух жён, потерянной нежности — исчезли под слоем моих вещей, моих запахов, моей жизни.

Я стояла у окна и смотрела на лес.

Там, в темноте, за деревьями, кто-то выл.

На этот раз я была уверена — волки.

Ужин подали.

Слуга в синей ливрее (первый говорящий слуга, которого я встретила в этом замке — он сказал: «Ужин подан, ваша милость») принёс поднос с едой в мои покои.

Я спросила, где граф.

Слуга ответил, что граф ужинает в своих покоях и просил меня не беспокоиться.

Я спросила, будет ли он сегодня в моей спальне.

Слуга покраснел (впервые за весь день я увидела живой цвет в этом сером мире) и сказал, что граф Бейвуд никогда не посещает спальню жены без её приглашения.

— А предыдущих жён приглашали? — спросила я.

Слуга побледнел и быстро вышел.

Я осталась с холодным супом, чёрствым хлебом и куском мяса, которое выглядело так, будто его приготовили неделю назад.

Я не ела.

Я сидела и смотрела на дверь.

Николас не пришёл.

Ночь опустилась на замок Бейвуд как чёрное покрывало.

Я не спала.

Лежала на кровати, где умерли три женщины (я приказала сменить постельное бельё, но запах — сладковатый, приторный, похоронный — остался), и смотрела в потолок.

Там, в тенях, кто-то шевелился.

Не крысы. Не призраки. Что-то другое. Древнее. Злое.