Книга Ярл для чужеземки, страница 6 – Сур Шамс

И тут в дверном проеме, в свете утра, появился он.

Он был огромным. Не просто высоким, а массивным, как скала. Его плечи были закрыты волчьей шкурой, голова не покрыта, и я увидела темные волосы, собранные у лица, и жесткие, суровые черты. Он стоял там, заполняя собой все пространство, и холодный утренний воздух, казалось, ворвался вместе с ним, заставляя пламя очага дрогнуть.

Его глаза, светлые и острые, как зимний лед, медленно обвели кухню, скользнули по женщинам, застывшим в почтительных позах, и наконец остановились на мне. На моей руке, сжимавшей ложку, на моем испачканном землей и свеклой лице, на моем чужом, слишком тонком платье.

Тишина стала абсолютной, давящей. Слышно было только потрескивание поленьев и частое-частое биение моего сердца где-то в горле.

Он не повысил голос. Он просто произнес слова, и они прозвучали низко, глухо и грозно, точно удар грома где-то совсем рядом, за стенами:

— Кто это?

Мое сердце просто остановилось. Этот взгляд был не просто взглядом начальника, заставшего тебя за личным звонком на работе. Это был взгляд хищника. Взгляд, который взвешивает, оценивает и принимает решения, от которых зависит жизнь и смерть. Моя.

Я сделала шаг назад, за спины других женщин, стараясь стать как можно меньше, невидимей, раствориться в дыму и тенях. Но было поздно. Он уже меня увидел.

Торвин — я сразу поняла, что это должен быть он, ярл — не сводил с меня глаз, но обратился к Ингe. Его вопросы были отрывистыми, резкими. Я не понимала слов, но тон был красноречивее любого перевода: «Что это за чужая штучка здесь делает? Кто ее пустил?»

Ингa что-то отвечала, ее голос звучал виновато и подобострастно одновременно. Она жестикулировала в мою сторону, потом к очагу, к овощам. Поняла одно: она оправдывалась. Объясняла, что я работаю.

Торвин слушал, не перебивая. Его лицо не выражало ничего, кроме легкого, холодного презрения. Потом он медленно покачал головой и произнес несколько фраз, тихо, но так, что по спине побежали мурашки. Он говорил спокойно, почти устало, но каждое слово било по мне, как молот.

Он посмотрел на припасы, на котёл, на женщин, и его жест был однозначным: всего мало. Потом он указал на меня: лишний рот. И наконец, он махнул рукой по направлению к воротам и произнес слова, которые прозвучали как приговор: «…до первой снежной бури».

Меня выгонят. В лес. На холод. На смерть.

Паника, острая и слепая, сжала горло. Нет. Нет-нет-нет. Я не умру здесь. Я не могу. Мой взгляд метнулся по сторонам, ища спасения, хоть что-то, что могло бы меня выручить. И он упал на полку, где стояла груда старой посуды. Среди нее был разбитый глиняный кувшин — два крупных осколка и несколько мелких.

Я не думала. Действовала на чистом инстинкте. Рванулась вперед, протиснулась между замершими женщинами и схватила осколки. Все взгляды уставились на меня. Торвин нахмурился, его рука непроизвольно двинулась к рукояти ножа на поясе.

Я подняла обломки, показывая ему, потом сжала их вместе, изображая целый кувшин. Тыкала пальцем в трещины, потом в себя, в свой лоб, изображая мысль, потом снова в трещины. Я делала вид, что намазываю на них что-то невидимое, а потом снова крепко сжимаю, широко улыбаясь и показывая на воображаемый целый кувшин. Моя пантомима была ужасной, клоунской, но это было все, что у меня было.