Книга Ярл для чужеземки, страница 8 – Сур Шамс

Кровь ударила в голову. Вся моя жизнь была в той сумке! Мой паспорт, телефон, зарядка, косметичка, тот самый ремонтный набор… Мои последние крохи старого мира.

Я не думала о последствиях. Подбежала к нему и, задыхаясь, начала тыкать пальцем в рюкзак, потом в себя, пытаясь объяснить:

— Мое! Это мое! Дай! — я повторяла это на своем языке, на ломаном древнескандинавском, который сама же придумала: «Минн! Þetta er minn!»

Воин по имени Эйнар, как я позже узнала, сначала опешил. Потом его лицо расплылось в ухмылке. Он что-то сказал приятелям, и те загоготали еще громче. Он снял рюкзак с пояса и повертел его перед моим носом, дразня, как котенка мышкой.

— Хочешь? — спросил он на своем языке, и по тону было ясно, что это насмешка. — А что ты дашь взамен, дух говорящий?

Попыталась схватить его, но он легко отшатнулся, а его друг грубо толкнул меня в плечо. Я отлетела, споткнулась и упала в грязь. Смех стал еще громче. Эйнар с презрением швырнул рюкзак обратно себе на колени, достал оттуда мой телефон и начал показывать, как его «зеркальная сторона» (он принял черный экран за зеркало) отражает его рожу.

Я сидела в холодной жиже, смотря, как он уничтожает последние остатки моего прошлого, и меня трясло уже не от холода, а от бессильной ярости. Слезы текли по лицу, смешиваясь с грязью. Все было кончено. Надежды не было.

И тут мой взгляд упал на группу детей, игравших неподалеку. Они сидели на корточках и бросали что-то темное и липкое на камень, а потом с азартом следили, как это прилипает или отскакивает. Я присмотрелась. Это были кусочки засохшей смолы. Они играли в нее, как в камешки или в кости.

Идея ударила меня с такой силой, что я чуть не вскрикнула. Смола! Натуральный клей! Ее использовали веками для самых разных целей, от гидроизоляции лодок до склеивания изделий!

Я вскочила. Отчаяние сменилось яростной, безумной решимостью. Я огляделась. Дети брали смолу из старого, поломанного корыта у стены — обломка какой-то лодки. Но ее было мало, и она была старая и хрупкая.

Мне нужно было больше. Свежей.

Рванулась обратно на кухню, проигнорировала удивленные возгласы женщин, схватила из очага длинную, горящую головню и, как была, выбежала обратно во двор.

Я помнила, что когда нас везли сюда, мы пересекали небольшую речку. И на ее берегу валялись остатки еще нескольких старых, брошенных лодок.

Сжимая в руке пылающее полено, побежала к воротам. Стражи, видевшие мою сцену с воином, только переглянулись и, пожав плечами, пропустили меня. Наверное, подумали, что я окончательно рехнулась.

Мне было все равно. У меня был план. До заката оставалось всего несколько часов.

Ноги сами несли к реке, спотыкаясь о корни и кочки. Горящая головня в руке отбрасывала дикие, пляшущие тени, и каждый встречный отскакивал в сторону, испуганно крестясь. Мысли путались, смешивая отчаяние и яростную решимость. Этот кувшин был не просто глиняным черепком — это был пропуск в завтрашний день. Билет на жизнь.

На берегу действительно валялись старые, полуистлевшие остатки лодки. Доски были почерневшими, пропитанными водой и временем, но в щелях и на стыках застыли толстые наплывы темной, как шоколад, смолы. Пришлось использовать острый камень, чтобы соскрести ее, обжигая пальцы о еще теплую головню. Смола плавилась на раскаленном камне, который служил импровизированной сковородкой, распространяя едкий, горьковатый запах. Он щипал глаза, но это был запах надежды.