Книга Серебряные нити Шардена. Пепел и тис, страница 122 – Мари Ларина

«Ты могла просто поговорить. Я бы ответил. Тебе бы ответил.»

Вот оно. Вот где кольнуло. Не в упрёке. Не в угрозе. Не в холодном, почти безразличном: «если направишь оружие — не буду разбираться тоже». А в том, что он бы ответил. Он бы мне ответил. Какого праха, что я пыталась этим гипотетическим выстрелом доказать? Что сильная? Что способна? Но ведь я чувствовала. Я знала: это не он. И всё равно натянула тетиву.

«Как бы ты отвечала за то, что убила Магистра Тени?»

А ведь я не знала ответ на этот самый разумный вопрос. Потому что я не думала. В первый раз за долгое время я действовала не как та, кто знает цену словам и действиям. А как испуганная, загнанная в угол злобой, глупая девчонка, которая только среагировала, но не поняла, что действует безрассудно.

Стыдно?

Да, стыдно. Так, что в горле вяжет. Так, что хочется свернуть в первый же переулок, закрыть лицо ладонями и просто исчезнуть, если такое возможно. Ирис что-то бормотал рядом, но я не слушала — прошлась пальцами по холодному металлу лука, перекинутого за спину. Прах.Как же стало неуютно в собственном теле.

«Ты не всегда выбираешь умные решения.»

А ведь я гордилась этим. Своей интуицией, своей независимостью, своим правом действовать по-своему. Но иногда… иногда это не храбрость, а глупая самоуверенность, вера в своё бессмертие. Глупая, острая, шальная как стрела, пущенная без прицела.

«Если ты хочешь играть в политику — играй по взрослым правилам, не руби с плеча.»

Он ведь не просто говорил. Он учил меня, дуру. Как тогда, когда впервые показал, как серебро тени скручивается в щит. Как в первый раз не сразу остановил, когда я сделала ход против на Совете. Он всегда давал мне возможность ошибиться, и потом учил. Я глубоко выдохнула.

Слишком поздно извиняться — и слишком рано говорить о себе настоящей. Но не слишком поздно переосмыслить произошедшее, чтобы впредь быть хоть чуточку умнее.

— Ты слушаешь вообще, Мирст? — спросил Ирис, тронув меня за плечо.

Я моргнула, возвращаясь в Иль-де-Вирел, в багровеющее небо, в привычные, пыльные, пахнущие травами улицы.

— Да. Прости. Просто… мысли.

Где-то вдалеке звякнули колокольчики на повозке с вечерним молоком, и Ирис буркнул:

— Снова эти коровы. Клянусь Этерной, они вообще когда-нибудь отдыхают? Зачем вообще привозить молоко и утром, и вечером? Неужели одного раза в день недостаточно?

Я усиленно закивала, соглашаясь и сбрасывая наваждение унылых дум. Талькар отвлёк меня, и под беседу ни о чём и обо всём сразу, мы шли знакомой дорогой к «Пеплотравам» — моей лавке, что вечно пахла сушёными корнями, синегривкой и, конечно, кристальными булочками. Скорее всего, булочки стали обедом Торша.

Как только мы, свернув на улицу Скрипущих Фонарей, подошли к «Пеплотравам» — закат окончательно раскинулся над крышами Иль-де-Вирела, будто прорвался сквозь ткань синих сумерек, жадный, живой, оглушительно дерзкий. Небо вспыхнуло — не нежно, не поэтично, а так, как вспыхивает последняя искра в сердце мага перед смертью: багряно, рыже, лилово, с тяжёлым золотом по краям облаков, словно кто-то вылил кровь и мёд в одну чашу и разлил её длинным, бессовестным мазком по горизонту.

Башни, карнизы, балконы и даже вывески — всё окрасилось этим бешеным, нереальным светом. Камень под ногами заиграл медными отблесками, как драгоценный металл под толстым стеклом, а стёкла окон сверкали как рубины — ласковое, но яркое, тёплое касание солнечных лучей заставляло их переливаться багрянцем.