Книга Сдавайся, пышка!, страница 8 – Ольга Коротаева

— В малом зале ЛФК. Сидит… злится так, что сердце останавливается. Я туда больше ни ногой!

Кладу трубку и судорожно втягиваю воздух носом. В кабинете пахнет старой бумагой и моим остывшим чаем с чабрецом. Работа заведующей — это не только белые халаты и заумные диагнозы, это ещё и постоянное латание дыр в чужом терпении. Я решительно встаю, поправляя халат, который натянулся на бёдрах. Мои каблуки выбивают быструю дробь в тишине коридора, я едва не бегу мимо палат, из-под дверей которых тянет кварцем и запахом каши.

У зала ЛФК на секунду замираю, успокаивая биение сердца. С той стороны двери доносится тяжёлое, рваное дыхание и звук удара кулаком по кожаному покрытию кушетки. Глухой, плотный звук.

Я рывком открываю дверь.

Зал встречает меня запахом резины, старых матов и разогретого мужского тела. Даниил Воронов сидит на низком тренажёре, и его спина — огромная, изборождённая шрамами — кажется чужеродным объектом в этом стерильном пространстве с зеркалами и шведскими стенками. На генерале серая майка, промокшая на груди, и тренировочные штаны, из-под которых виднеются его неподвижные, тяжёлые стопы.

— Значит, гантелями кидаемся, Даниил Викторович? — мой голос звучит сухо и звонко, отражаясь от кафельных стен. — Решили, что здесь поле боя, а Леночка — вражеский диверсант?

Воронов медленно поворачивает голову. Его лицо пылает, на виске бьётся жилка, а в стальных глазах столько ярости, что воздух в зале, кажется, становится гуще.

— Это не упражнения, Белова, — рычит он, и его бас вибрирует у меня в грудной клетке. — Это издевательство. Зачем заставлять меня сжимать резиновый мячик, когда я должен учиться ходить? Ты смеёшься надо мной?

Неторопливо подхожу к нему и беру с пола тот самый мячик — ярко-оранжевый, упругий, пахнущий дешёвым латексом.

— Чтобы ходить, генерал, нужно сначала научить ваши нервы подавать сигнал. Ваши ноги сейчас — как телефонная линия после обрыва. Мы чиним кабель, а вы плюёте в монтёра.

Я подкатываю стул и сажусь прямо напротив мужчины. Так близко, что чувствую жар, исходящий от его тела. Его колено, обтянутое серой тканью, почти касается моего бедра, и кожу будто покалывает.

— Руку, — сухо командую, протягивая ладонь.

— Что? — он недоверчиво хмурится.

— Руку дайте, Воронов. Будем делать «детсадовскую разминку» вместе.

Он нехотя протягивает огромную пятерню. Его ладонь горячая, шершавая от мозолей, она почти полностью закрывает мою. Я вкладываю оранжевый мяч в его пальцы и накрываю его руку своей. Мои пальцы, прохладные после кабинета, заставляют его вздрогнуть.

— Сжимайте, — шепчу я, глядя ему прямо в глаза. — Медленно. Чувствуете, как напрягается предплечье?

Он сжимает, и под моей ладонью перекатываются его жёсткие сухожилия. Нас разделяет пара сантиметров, и я вижу каждую золотистую искорку в его зрачках. Между нами начинает искрить — и это не статическое электричество от резинового мата. Это чистая, концентрированная враждебность, смешанная с чем-то густым и горячим.

— Ещё раз, — безжалостно требую я. — Сильнее!

— Ты дразнишь меня, Барби? — выдыхает он, и меня касается его мятное дыхание. — Садишься так близко, трогаешь… Думаешь, не вижу, как ты на меня смотришь?

— Я всегда так смотрю на пациента с нарушением проводимости, — я нарочито медленно провожу пальцем по его запястью, там, где бьётся пульс. — Если он ведёт себя как капризный мальчишка.