Книга Сдавайся, пышка!, страница 21 – Ольга Коротаева

Воронов поднимает голову, и я делаю шаг вперёд, надеясь поймать хотя бы тень его прежнего взгляда — того самого, насмешливого и горячего. Но его глаза холодные, прозрачные, как лёд на озере. В них нет ни злости, ни тепла. Только бесконечное, ледяное равнодушие.

— Рад за ваш центр, Варвара Алексеевна, — произносит генерал, и каждое слово падает между нами тяжёлым камнем, образуя непробиваемую стену. — Надеюсь, это поможет вашим пациентам быстрее вставать на ноги.

Слова благодарности, которые я репетировала в коридоре, застревают в горле, словно ком сухой ваты. Хотелось сказать, как я тронута, как мне жаль за те слова про «балласт», но отстранённость Воронова действует лучше ледяного душа.

— Да... спасибо, — судорожно сжимаю папку, чувствуя, как ногти впиваются в картон. — Выражаю вам глубочайшую благодарность от администрации нашего центра. Мы крайне признательны за ваше содействие. Это существенно повысит качество реабилитации наших пациентов.

— Не стоит благодарности, — он снова утыкается в планшет, давая понять, что аудиенция закончена. — Рад был помочь.

Стою ещё секунду, глядя на его жёсткий профиль. Солнечный луч подчёркивает шрам на его скуле, который кажется сегодня особенно бледным. Звук его дыхания — ровный, размеренный — заполняет тишину палаты.

— У вас сегодня ЛФК в два, — делаю ещё одну попытку разрушить стену, что выросла между нами. — Постарайтесь не переутомляться.

— Я сам разберусь со своим графиком, доктор, — бросает он, не поднимая глаз.

Помедлив несколько секунд, выхожу в коридор и закрываю дверь максимально осторожно. Сердце ноет, а ладони, которыми я только что касалась дверной ручки, кажутся ледяными.

Я получила то, чего хотела, но почему-то эта победа на вкус напоминает пепел.

Воронов

Щелчок дверного замка звучит как финальный аккорд в затянувшейся прелюдии. Я держу лицо ещё пять секунд, вглядываюсь в пустоту коридора через стекло двери, пока образ Вари не растворяется окончательно. Только тогда позволяю плечам опасть, а из груди вырывается хриплый, натужный выдох.

Всё то время, что она стояла здесь, я был натянут как струна. Спина, пресс, ноги — всё превратилось в колоссальный мышечный зажим. Я демонстрировал сталь, независимость, гранит, а теперь чувствую, как тело начинает ныть от этой непосильной статики.

Смотрю на свои руки: костяшки белые, пальцы свело судорогой. Хочется швырнуть этот чёртов планшет в стену, встать на эти непослушные ноги, догнать Варю в коридоре и, прижав к стене, рявкнуть прямо в лицо: «Хватит! Заканчивай этот официальный бред! Посмотри на меня как раньше!»

Но я не двигаюсь. Воронов не бросает операцию на полпути. Ты хотела доктора и пациента? Ты их получила. Я буду гнуть эту линию, пока ты сама не взмолишься о пощаде.

В палату заходит Семён. Его бодрое «Пора на ЛФК, Даниил Викторович» кажется мне издевательством. Медбрат перевозит меня в зал, где уже блестит свежим пластиком и хромом то самое оборудование. Мой трофей. Моё искупление.

Я заставляю Семёна закрепить меня на новом тренажёре с биологической обратной связью. Экран перед глазами фиксирует каждое микродвижение, но мне плевать на графики.

Я начинаю работать.

Наказываю себя за то, что был с Варей холодным палачом, за каждое её дрожащее слово благодарности. Толчок. Ещё один. Мышцы бедра горят, их прошивает калёным железом, но я требую большего. Я вбиваю свои усилия в эти педали, как снаряды в землю.