Книга Когда сердце молчит, страница 17 – Ольга Гольдфайн, Валерия Бероева

— А потом?

— А потом… призналась, что любит. Хочет, чтобы её первым мужчиной стал. Ну и пошло-поехало…

Голова Гурьева всё ниже и ниже, будто мысли с каждой секундой всё тяжелей.

— И теперь? — тихо интересуюсь, к чему этот душевный стриптиз.

Кирилл проводит рукой по лицу.

— Милен, теперь я понимаю, что всё разрушил. Что совершил самую большую ошибку в своей жизни. Мы стали жить вместе, и я вдруг ясно увидел: это не то. Это не семья. Это преподаватель и студентка. Пока я ей нужен, но так будет не всегда. Она вырастет и полюбит ровесника, окунётся с головой в новые чувства. А я останусь один.

— Так вот что тебя тревожит. Боишься одиночества на старости лет? — появляется долгожданный сарказм.

— Милена, ну зачем ты так? Я не могу спать спокойно, не могу смотреть в зеркало. Вижу свои морщины, седину, а потом поворачиваюсь к ней и прихожу в ужас от этого юного личика. Я… Я хочу вернуть тебя. Вернуться к вам с Ариной, начать всё сначала.

Резко поднимаю голову. Внутри всё скручивает от боли. От злости. От раны, которую он сам же и оставил, а теперь расковырял до кровотечения.

— Ты хочешь… чтобы я простила тебя, потому что теперь мы квиты? Я изменила, ты изменил, и мы стали на равных?

Кирилл качает головой.

— Нет… не совсем так. Просто… если ты тоже прошла через это, может, поймёшь. Поймёшь, каково это — быть с другим. Я ведь твой первый и единственный, насколько знаю. Может, простишь. Я не прошу вернуться сейчас, я просто… умоляю дать мне шанс. Ещё один. Слишком рано подал на развод. Слишком глупо всё разрушил. Милена, я корю себя каждый день за то, что сделал.

Закрываю глаза. Слова Кирилла режут по живому.

— Ты сказал: «молодая, красивая, восхищалась»… Ты думал, я не замечала, как ты отстранялся? Как исчезал? А теперь… когда я стою на ногах, со мной рядом надёжный мужчина, я больше не падаю от боли и отчаяния, ты решил, что можешь вернуться?

Кирилл наклоняется ближе. Его голос звучит почти молитвой.

— Милена, я люблю тебя. Всё ещё. И, кажется, всегда любил. Просто забыл, как это — любить. А ты… ты всегда была сильнее, умнее. Я просто не ценил. Прости.

Мои глаза абсолютно сухие и голос твёрдый, почти как сталь:

— Знаешь, что самое страшное? Я ждала, что ты придёшь. В первые дни. Прислушивалась к звуку лифта, не остановится ли на нашем этаже. К шагам за дверью. Но не сейчас. Я перегорела. Нельзя стереть то, что случилось. Мы не квиты, Кирилл. Мы просто стали чужие.

Он сидит всё так же понуро.

— Прощай, — встаю и даю понять, что мне нужно переодеться и ехать домой.

Он смотрит на меня потухшим взглядом, как в последний раз. И уходит.

А я остаюсь в пустом кабинете, но не с пустотой в груди, а уютным теплом.

Знаю, что на автомобильной стоянке меня ждёт человек, который не позволит себе так глупо ошибиться…

Который никогда не сделает мне больно…

Верю в это всем сердцем…

Чувствую…

Женщина, знающая себе цену,

умеет прощать, но не возвращаться.

Домой приезжаю уставшая. Мирон, конечно, не особенно рад тому, что я так к нему и не переехала. Ночую всегда дома, так и продолжаем встречаться после работы. И я благодарна за то, что не настаивает, не давит, не требует.

Переодеваюсь, включаю чайник и иду в комнату к дочери. Арина сидит с конспектами за столом.

— Ариш, нам нужно поговорить.