Книга Когда сердце молчит, страница 13 – Ольга Гольдфайн, Валерия Бероева

В тот вечер я возвращаюсь домой поздно. День тяжёлый, мы долго сидим с Мироном в кафе и беседуем на разные темы. Я мечтаю о тишине, о тёплой ванне с маслом лаванды, об уютном пледе и книге, которая заставит забыть об одиночестве в доме. О том, что меня бросили…

Вхожу в квартиру и не сразу понимаю, что что-то не так. Воздух другой. Тёплый, как будто кто-то согрел его своим присутствием.

На вешалке висит куртка, сумка стоит у стены, в кухне горит свет.

Арина.

Она сидит за столом, скрючившись и сжимая чашку в дрожащих пальцах. Глаза покраснели, лицо уставшее.

Это уже не та девочка, что уехала с гордо поднятой головой и презрением во взгляде.

Не та дочь, что вонзила матери нож в спину и холодно провернула рукоять.

Передо мной сидит девочка, от которой за версту фонит чувством вины и стыдом. Она прячет глаза, сжимается в комок, распадается на атомы, мечтает исчезнуть.

Останавливаюсь в дверях и понимаю, что у меня внутри нет больше на неё злости. Каким-то невероятным образом Беркутов вылечил меня от ненависти и обиды.

Хотя нет, обида осталась, но уже так мало, что это практически незаметно.

— Ты вернулась? — спрашиваю спокойно, будто дочь выходила в магазин за хлебом.

Арина кивает. Молчит. А потом громко всхлипывает.

— Мам, я не знала, что это будет так… тяжело.

Голос срывается, словно она долго сдерживала слёзы.

— Я думала, что потеряю и подругу, и отца. Начну ревновать, а потом… ненавидеть. Обоих!

Дочь плачет, но я не бросаюсь её утешать. Пусть выговорится. Сбросит этот груз с души.

— Вроде ничего не изменилось, но потом… потом Катя начала приносить папе тапки, греть их на батарее перед его приходом. Неумело готовить, но так стараться… Будто он единственный человек в её жизни. Постоянно его трогать, прижиматься, целовать…

Сажусь напротив, боясь спугнуть. Сейчас я и мама, и психолог.

— Мне казалось, я смогу привыкнуть. Но я захожу в комнату, а она сидит у папы на коленях. Он ей объясняет что-то, глядя в планшет. А я? Меня словно нет рядом. И папа, он краснеет, когда Катя лезет к нему. Он меня стесняется. Я им мешаю!

Арина дрожит. Я слушаю.

Сердце сжимается с каждым сказанным словом от жалости к дочери. Какой же глупой, гордой, слепой она была. Не понимала, как это ранит — когда тебе находят замену.

Зато теперь узнала весь спектр переживаний. Знает, какого это — чувствовать себя лишней…

— Мам, можно, я останусь. Мне некуда больше идти… — тихо и виновато. Но я понимаю, как нелегко ей далась эта просьба.

— Конечно, Арина, — шепчу. — Это твой дом, тебя всегда здесь ждут.

Дочь поднимает глаза. В них столько боли и облегчения, что я не выдерживаю, поднимаюсь, она тоже встаёт мне навстречу. Я обнимаю свою девочку. Гордую, глупую, непокорную, но мою.

Арина зарывается лицом в её плечо и плачет.

— Прости меня, мам, — выдыхает сквозь слёзы. — За всё. За то, что не говорила тебе про них. За то, что ушла. За то, что позволила… ей… войти в нашу жизнь.

Боже, это такое счастье, когда ты видишь, как смягчается каменное сердце. Как человек возвращается к нормальным ценностям, начинает чувствовать свою совесть.

— Милая, я тоже прошу у тебя прощения за то, что была рядом, и в то же время далеко. За то, что слушала всех, кроме тебя. За то, что не заметила, как ты взрослеешь, как ждёшь моего взгляда, слова, тепла… Прости, я была плохой матерью.