Книга Исповедь жертвы, страница 24 – Дебора Массон

Я пообещал ему дружбу, человеческое общение – начиная с завтрашнего дня.

В моей комнате царит полная тишина, если не считать непрерывного тиканья часов на стене; она погружена в темноту, нарушаемую лишь мерцанием моих экранов и лампой Льюиса. Этим болезненным сиянием. Скорее всего, в его голове сейчас тоже царит что-то подобное; тиканье часов заставляет меня задуматься о механизме работы этого разума, и я бесконечно благодарю судьбу за то, что не могу лично видеть, что движет им, что мне не приходится быть свидетелем образов, что мелькают перед его сосредоточенными глазами.

Я сижу рядом с ним сорок пять минут, мы оба почти не двигаемся, и эта тишина клубится по обе стороны камеры. С аудиопотоком все в порядке. Просто мы оба погружены в мысли о завтрашнем дне. Его подпитывает волнение, меня – моя цель. Я мог бы сделать все намного быстрее – исключить подготовку к тому, что должно произойти, но я хочу, чтобы он думал, будто ему есть чего ждать. Хочу, чтобы он почувствовал, хотя бы на один-единственный, короткий миг, то, чего так долго жаждал.

Откормить гуся перед праздником, если вам так больше нравится. Эта сокрушительная потеря больно ударит по нему. Не так сильно, как по мне, конечно, но достаточно ощутимо, чтобы он понял и наконец задумался о том, что сделал. Понял, что отобрал. И почему теперь он обязан заплатить.

Льюис садится и свешивает свои тощие бледные ноги с кровати – его легкие требуют последнюю дозу никотина в конце дня. Его торчащие ребра можно пересчитать, глядя даже на его обнаженную спину; он практически не шевелится, пока наслаждается каждым вдохом и выдохом. Потом он давит окурок в переполненной пепельнице на прикроватном столике и протягивает руку, чтобы выключить лампу. Он не желает матери спокойной ночи, лишь шуршит тонким пуховым одеялом, когда устраивается под ним.

И я представляю, как он улыбается. Но скоро это изменится.

Сновидения накатывали на Льюиса волнами; мерцающие образы и громкие звуки пульсировали и бились в его разуме и теле, заставляя его дергаться, метаться и тяжело дышать. Сильный удар по голени потертым детским ботинком на игровой площадке; карие глаза девочки на улице, улыбающейся, когда он протянул руку, чтобы погладить ее по щеке; яркий свет и камеры, направленные ему в лицо, когда он открыл дверь в квартиру; жжение кожаного ремня о его собственную кожу, пока отец гневно шипел ему что-то в ухо, дыша запахом виски.

Льюис застонал и вдруг проснулся.

Его глаза резко распахнулись в темноте; плотные шторы были задернуты, и он напряг слух, пытаясь понять, что именно его разбудило. Почему он всегда просыпался от ночных кошмаров. Всего несколько секунд назад перед его мысленным взором стояло лицо отца – то самое лицо, которое постоянно являлось ему. Его пронзительные глаза, пристально глядящие на Льюиса, эти обрывки воспоминаний, вырывающие его из сна, – как будто его подсознание было уверено, что с этим его тело и мозг не справятся, не смогут их обработать. А потому оно надежно прятало их вглубь. С глаз долой – из сердца вон. Единственный способ защититься – просто двигаться дальше.

Льюис напряженно вгляделся в темноту, выискивая хоть что-нибудь, малейший проблеск света, который смог бы стереть это лицо, развеять воспоминания. Заставляя себя вспомнить прошлый вечер – а именно Митчелла и его обещания, – он отогнал образы, осмеливаясь поверить, что впереди будут или могут быть только хорошие сны. Желая услышать стук камешка в свое окно. Надеясь, что сегодня – тот день, когда кошмары его оставят.