Книга Пути волхвов, страница 67 – Анастасия Андрианова

В здравом уме человек ни за что не сожжёт дотла деревню, а если подпалит по неосторожности пару домов, то не станет потом добивать напуганных, загнанных в угол людей… Всё явно было сделано не случайно. При иных обстоятельствах это могло бы зачесться за объявление войны Страстогору. А может, и правда война? Трёхрогая брошь будто горела в кармане, оттягивала ткань, и я почти слышал, как она шепчет мне что-то, только что, я разобрать не мог.

— Кто это сделал? – глухо спросил Огарёк, когда решил, что мы молчали уже достаточно для того, чтобы я чуть поостыл.

— Твари без сердец и мозгов, – выплюнул я.

— Может, нечистецы? – предположил он.

Я снова разозлился.

— Что ты несёшь? Да я скорее поверю, что это ты Чернёнки изничтожил! Лесовой ни за что в своём лесу пожара не устроит и людей своих не станет убивать. Если бы ты родился в Княжествах, то впитал бы эту истину из земли, по которой наши дети бегают босиком.

Огарёк втянул голову в плечи и, как я надеялся, в прямом смысле прикусил свой длинный язык.

Скоро бег Рудо стал замедляться, его дыхание сделалось тяжёлым, а поступь грузной. Мышцы перекатывались под шкурой с напряжением – очевидно, целый день скачки с редкими перерывами на водопой утомил пса. Я понял его намёк и соскочил на землю. Полегче станет, а там и отдых скоро, соколье гнездо уже близко совсем.

— Прости, – буркнул Огарёк. – Сказал не подумав.

— Да ты никогда не думаешь, ляпаешь всё подряд. Приучайся следить за мыслями и словами, иначе недолго протянешь.

— Угу.

Голос Огарька звучал тускло, он едва не валился с пса, но упрямо хватался за его загривок, согнувшись в такой неудобной позе, что у меня самого заныла спина, глядя на него. Я грубо потянул Огарька за ногу, и он мешком свалился наземь.

— Пешком иди. Не видишь, что ли, устал Рудо.

Огарёк зыркнул обиженно и принялся нарочито старательно растирать ушибленный бок. Я не стал обращать внимания на его ребячество, вытащил из мешка кусок сушёного мяса и протянул Рудо. Скоро передохнём в гнезде, а чуть ночь отступит, снова бросимся в путь. Я тихо ухмыльнулся, глядя на еле ковыляющего Огарька. Пусть хлебнёт сокольей жизни, он, небось, думал, мы всегда в кабаках да с бабами, а на деле всё совсем не так.

Вечер сгущался, клубился холодом и мелкой изморосью. Скоро стемнеет так, что нельзя будет разобрать, где тропа звериная, а где глухой бурелом, но я не волновался об этом, потому как знал, что скоро мы доберёмся кое-куда и переждём там угрюмую Великолесскую ночь.

Тропа резко вильнула вбок, будто обходила густые заросли куманики и молодые ивовые деревья, вольно разросшиеся с левой стороны. Некоторые ветви выгибались дугами прямо над головой, образуя свод, как в княжьем зале. Я отломил несколько ивовых прутов, шагнул с тропы к зарослям, отодвинул спутанные плети и знаком показал Огарьку, чтобы шёл первым. Он недоверчиво хмыкнул, чуть замялся, но всё же шагнул вперёд, в глубокую ежевичную темноту.

Сразу за зарослями высился бревенчатый забор, не низкий и не высокий, как раз такой, чтобы его не было заметно за кустами. Это место найдёт только тот, кто точно знает, где оно и для чего, а кто не знает, просто пройдёт мимо, не полезет в колючие кусты, если, конечно, Смарагдель и его лешачата позволят путнику забраться так глубоко в чащу, не закружат и не запугают до полубезумия. Огарёк ойкнул, зацепившись за ветку, а я стал прощупывать ограду – искал ворота.