Книга Белая королева, страница 57 – Евгения Сафонова

От вины за смерть матери. От зависти и гнева сестёр. От волнений за отца. От рамок общества, диктующего каждому, как должно себя вести, когда говорить и когда молчать, кого любить, а кого оставить с разбитым сердцем, ведь в кошельке его не звенит золото. Рамки, в которые я так и не научилась вписываться и которые с тобой порушила навсегда.

Той ночью ты поведал мне правду, что за проклятие держит тебя в плену. То была не вся правда (и об этом я тоже узнала позже), но мне хватило её, чтобы понять тебя.

Лёжа в твоих руках, я выслушала рассказ о чарах, что наложила одна из Людей Холмов. Чарах, заточивших тебя в доме-мышеловке на грани миров, обрёкших тебя заманивать невинных дев и держать их в плену.

Ты называл проклявшую тебя Белой Госпожой. Ты сказал, что она полюбила тебя, но ты не разделил её чувств и тем самым прогневал.

Той ночью я спросила, можно ли снять проклятие. Ты сказал, что время для ответа на этот вопрос ещё не пришло. «Это всё, что тебе сейчас следует знать», – произнёс ты, и я решила, что подожду.

Я решила быть терпеливой. У меня был ты, Дом, исполняющий желания, и мосты прежней жизни, полыхающие за спиной. Мне требовалось время, чтобы научиться жить на пепелище, чтобы принять то, что ты открыл мне о себе самой.

Но ответ пришёл раньше, чем я думала. Ответ на все мои вопросы – даже те, о которых я не знала сама.

Она явилась, когда ты читал мне вслух под сенью деревьев во внутреннем дворе.

За стенами Дома длилась осень, в моей роще властвовало лето, но её окружало морозное дыхание зимы. Оно окутывало её вместо парфюма, и я ощутила его кожей ещё прежде, чем заметила её.

Я услышала её смех, невпопад зазвучавший между твоими словами. В нём звенели осколки льда; оглянувшись, я увидела лицо, белым призраком проступившее в сумраке. Из мерцающего снега было соткано её платье, из текучей позёмки – шлейф, и трава замерзала под её ногами.

С ней в наш заповедный уголок проник холод, не гостивший там прежде. Как и в нашу любовь.

— Здравствуй, моё чудовище, – произнесла она столь нежно, сколь может быть нежной стужа. – Давно я не бывала в этих стенах. Отрадно, что ты не оставляешь попыток обрести свободу.

— Тебе здесь не рады. – Твои слова прозвучали прохладнее голоса прекрасного порождения вьюги, явившегося под твой кров.

— Знаю. Потому и пришла. – Та, кого ты звал Белой Госпожой, приблизилась к нам, оставляя за собой полосу заиндевелой травы. – Гляжу, на сей раз ты не торопишься. Надумал продлить одно из немногих удовольствий, что тебе остались? Или поумнел достаточно, чтобы расставлять сети более умело?

Отложив книгу, ты поднялся на ноги. Глаза твои сделались черны, на лицо легли те же тени, что распугивали лесных тварей.

— Думаешь, после пытки жизнью, на которую ты меня обрекла, твои оскорбления ещё могут ранить меня?

— Не тебя. – Белая Госпожа улыбнулась мне, как улыбаются только фейри: обжигая льдом и пламенем, вызывая одновременно желание вечность глядеть на эту улыбку и бежать со всех ног. – Он рассказал тебе о проклятии, полагаю, но не торопится поведать, как его снять. Хочешь знать, как ты можешь его спасти?

Я лишь кивнула. В равной степени потому, что и правда хотела знать, и потому, что её глаза – серый хрусталь, бездонные проруби чёрных зрачков – лишали всяких сил возражать.