Книга Вершины и пропасти, страница 249 – Софья Ролдугина

Фогарта слушала её – и холодела. Наполовину потому, что понимала: Дуэсе вполне под силу это осуществить, она не лжёт… А наполовину потому, что в обвинениях была доля истины.

«Из-за меня Ачир отважился восстать против матери, а в конклаве произошёл раскол, – думала она, и становилось тошно. – А здесь, на севере, приняла сторону Мирры и усугубила разлад. Я хотела как лучше, но, может, лорга и прав? Я – зло…»

Невольно она вспомнила и самого лоргу, могучего старика на смертном ложе. Искажённое страданием лицо, страшный смех, прерывистый и хриплый… и слова зазвучали как наяву:

«Ты зло, да. Но есть зло большее».

И дышать отчего-то стало легче.

— Я вам… я тебе не позволю, – произнесла Фог ломким, хрустальным голосом. – Ты искажаешь и портишь всё, к чему прикасаешься; зёрна смуты и горя сеешь именно ты. Можешь оскорблять меня или Сидше, но это просто слова, у которых нет ничего общего с истиной.

— Нет ли? – улыбнулась Дуэса, чуть склонив голову к плечу. – Тогда попроси своего честного и преданного капитана ответить, что он хранит у сердца вот уже четыре… ах, почти пять дней.

Фог порывисто обернулась:

— Что?..

А Сидше, по-прежнему не поднимая взгляда, осторожно достал из-за отворота хисты отрез пурпурного шёлка, до того нежного и тонкого, что почти прозрачного. Ткань выглядела совершенно обычной – на первый взгляд, но если присмотреться…

«Как она это делает? – подумала Фог с отчаянием – но и с восхищением тоже. – Она всегда появляется незаметно, как бесплотный, дух. Я не заметила подвоха ни в карте, ни в перстне; и Сидше я осматривала, но не почувствовала ничего!»

— Я попросила его сохранить мой подарок, если он хотел бы увидеть меня снова, – улыбнулась Дуэса, чуть сощурив прекрасные золотые глаза. – И что же? Он до сих пор не избавился от платка. Каково чувствовать себя преданной, Фогарта?

А Фог глядела на трепетание нежной ткани на ветру, в рассветном сиянии точно бы пламенеющей, и никак не могла найти в себе ни злости, ни обиды.

Только печаль.

«Пожалуй, я понимаю».

Тогда, после побега из Шимры, когда чудом удалось спастись от бури, и потом, на рабском рынке в Кашиме, и в подземельях, где были заточены близнецы, – каждый раз Фог хотелось разыскать Дуэсу, заглянуть ей в лицо и спросить: «Зачем? Зачем всё это?» Но теперь смотрела – и всё понимала без слов.

— Спрашивать нужно не меня, – грустно ответила она. – А того, кто продолжал верить и надеяться, хотя его предавали снова и снова. Ты удивительная женщина, Дуэса Шин-раг: мало кто способен растоптать единственного человека, который видит в тебе божество… Раньше видел. А тебе самой каково стать разочарованием?

Фог едва успела договорить, когда одновременно случилось две вещи. Сидше выронил наконец платок и обернулся к ней, недоверчиво и с надеждой, а Дуэса оскалилась, как зверь – и ударила наотмашь, во всю мощь.

Это было как шторм в пустыне.

Морт взъярилась и нахлынула пурпурной волной, кажется, разом со всех сторон. Фог ждала этого, была готова, но всё равно в первый момент едва не захлебнулась чужой силой. Мир вокруг изменялся, плавился, перетекал из одного обличья в другое; земля обращалась густой смолой и вскипала, воздух жалил – мириад ядовитых игл, свет становился острым клинком… В какой-то момент померещилась странная золотистая вспышка там, где стоял Сидше, но слишком краткая, а потом молнии засверкали уже со всех сторон.