Книга Куклолов, страница 46 – Дарина Стрельченко

Руки дрожали, но я всё равно аккуратно упаковал светло-голубой, с серебристой оторочкой мешочек в полиэтиленовый пакет и осторожно положил в рюкзак поверх пенала. Не хотелось, чтобы мешок помялся в дороге.

— Тебе понравится, – пообещал я. Вышел, сел в подкативший автобус, не заметил, как ноги донесли до общаги. Тщательно вымыв руки, не раздеваясь, достал бархатный мешок и раскрыл чемодан.

— Так тебя никто больше не будет смущать, – виновато сказал я Изольде и спрятал её в мешок. Строго глянул на прочих кукол, закрыл чемодан, снял куртку и пошёл в кухню – устроить себе чего-нибудь пожевать. Встретил там обкумаренного Ярослава; он сидел на широком подоконнике в окружении отмокающих кастрюль и лениво вытягивал губы трубочкой.

— Привет.

— Здоро-о-во, – протянул он, кажется, не вполне узнавая. – Как жизнь-жестянка?

— Пучком. Ты Катю не видел?

— Катя, Катя, Катерина, распрекрасная картина… – на манер цыганской песни пропел Ярослав. – Покинула нас Катюшка.

Что-то дёрнулось внутри.

— То есть?

— Вызвали её на съёмки в Америку. На девять месяцев.

— В смысле? Ты что несёшь? – хмуро спросил я, подступив к окну. – Ярослав! Нормально скажи!

— Я тебе нормально говорю. Нрмально…

Глаза у него косили. Пытаясь разобрать всё более невнятные фразы, я нагнулся, глотая воздух ртом, чтоб не вдыхать перегар.

— Нрмаль… Уехала она. Съёмки у неё будут, то ли в Голландии, то ли в Беларуси… Кто её разберёт.

— Почему так надолго?

Мозг ещё не верил, а сердце уже трепыхнулось, сложило крылышки. Снова привет – снова прощай.

— Кто её знает. – Ярослав икнул, со звоном врезался локтем железную миску. – Кто знает её…

— А ты чего так накумарился?

— Катя-Катя-Катери-и-и-на! – снова затянул Ярослав.

Я плюнул и вышел. Какая Голландия, какие девять месяцев? Бред какой-то. Батюшки, какой же бред, какой же меня окружает бред… Если хочешь кого-нибудь потерять – привяжись. Рецепт, проверенный на все сто.

Я вернулся в комнату. Посмотрел в потолок. Посмотрел в пол. Крепко-крепко зажмурился и запрокинул голову.

— И сказал Соломон: и это пройдёт, – отчётливо произнёс кто-то.

Я вздохнул, кивнул, сел и подтянул колени к груди. Обнял их руками. Сжался, уткнулся лицом в давным-давно не стиранные джинсы.

— И сказал Соломон: и это пройдёт.

Через открытое окно влетал ветер; бесшумно и плотно шёл снег.

Осень стояла звонкая. Ноябрь перевалил за середину, но не было ни слякоти, ни серого, виснущего и давящего неба. Только насыщенно-синий простор, чёрные ветви, устланные оранжевым, бронзовым, тёмно-золотым тротуары. Даже вокзал пах не как обычно – поездами, смазкой, – а с примесью сладкого, золотоосеннего запаха смерти: жгли листья.

Поезд медленно вползал на перрон, и Олег, до этого совершенно равнодушный, ощутил укол тревоги. Не тревоги даже – чего-то невнятного. Неопределённого.

Они не виделись девять месяцев. Звонки, видео, сообщения, конечно, были, но редко – по пальцам пересчитать. С чего ей его помнить? С чего ей вообще понадобилось просить его её встретить? И чего ему ждать от этой встречи?

Чем ближе подходил двенадцатый вагон, тем сильней трепыхалось внутри. Олег с презрением понял, что начал дышать неровно. Сжал ладони. Глубоко вдохнул. Осторожно растянул губы в спокойной улыбке.