Книга Всё зло земное, страница 98 – Дарина Стрельченко

Горячая слеза скатилась по коже. Дёрнулось веко.

— Свита приехала. Мне Ивана не дозваться. Мой голос он не услышит.

Василиса открыла глаза и обернулась девицей. Едва-едва сумела подняться. Во рту пересохло, и в голове словно продолжали звонить. Гнева посмотрела на неё, окунула крохотный черпак в варево, протянула:

— Выпей, а то не дойдёшь.

Василиса сделала глоток – тёплый, медовый. Закашлялась. Руки окрепли. Подхватила чашу, двинулась к дверям, на шум голосов да шагов, и застыла у зеркала; нигде больше во дворце не было зеркала, кроме царицыных покоев. Лесенка морщин прорезала лоб. Седая прядь легла на щёку. Глаза потемнели, углубились под ними тени. Василиса со страхом встретилась взглядом с собой зеркальной и поняла, что глядит на неё матушка Кощеевыми глазами.

— Что… со мной?

— Отвар годы забрал. Поблагодари, что немного.

Василиса судорожно вдохнула.

— Иди. Дай выпить и зови Ивана, зови к себе. Торопись.

* * *

Не любила Василиса показываться девицей перед царём, а в этот раз и вовсе не хотела – такой. Но… «Торопись». Отнесла чашу в светёлку, побежала навстречу свите. Распахнула двери. Ни на кого не глядя, бросилась к Милонегу:

— Батюшка! Дозволь мне с Иваном побыть. Вели его в светёлку нести.

— Ишь, лягушка! Откуда прознала? – зашептались в свите.

— Ведьма…

— Колдунья.

— Сама небось Иваном обернулась.

— А то и русалок сама подговорила царского сына… того…

— Батюшка! Дозволь! – взмолилась Василиса. – Дозволь с ним побыть… долю… А там пускай хоть какие лекари приходят.

Царь нахмурился. Хотел было спросить, откуда Василиса узнала, но Иван дёрнулся, застонал на руках у стражи. Кусал губы, прикладывая мокрую тряпицу к раскалённому его лбу, Алёшка.

— Нести в светёлку! А ты… – обернулся к Василисе. – Ты, если с ним что случится, головой ответишь – лягушачьей ли, человечьей!

Василиса, шепча матушкины присловья, побежала следом за стражей. Как только Ивана уложили на лавку, выгнала всех, заперла дверь. Налила отвар в деревянный ставец.

— Пей…

Иван глотнул, заметался по подушке, опять застонал. Русалочьи запахи вились по светёлке. Василиса распахнула окно, наполнила ставец снова.

— Глотай… Ну! Помаленечку, полегоньку…

Иван привстал в забытьи, потянулся вперёд.

— Лежи… Лежи.

Убрала ставец, тронула Ивана за руку – ледяную, безжизненную. Вынула платок, смочила в чаше. Протёрла Ивану ладони, виски, щёки. Положила на лоб. Опять наполнила ставец – едва-едва осталось в чаше отвара, на самом дне.

— Пей. Живи, Иван! Живи!

Царевич стонал, маялся, будто бежал куда в своём забытьи, в колдовском русалочьем сне. Словно путали ему руки донные травы, уводили на глубину утлые колыбельные.

«Зови к себе».

Василиса взяла его руку, прижала к своей щеке.

— Иван.

«Зови к себе! Останавливается его сердце! Зови!»

— Иван!

Приникла ухом к его груди. Путаясь, расстегнула золотые пуговицы-гирьки, распахнула кафтан, изо всех сил прислушиваясь… Едва слышно билось сердце.

— Проснись же, Иван! Уходи из воды… Не там твоё место! Здесь твоя жизнь!

«Человечье у тебя сердце, девонька! Девица ты, не лягушка!»

Иван вздрогнул. Из-под закрытого века выкатилась слеза, скользнула по щеке.

«Щепочка у тебя осталась времени, Василиса!»

Василиса выпустила его ладонь, прижала руки к лицу. Щёки горели. Умрёт Иван – и ей конец, и Гнева без надежды останется… Как быть? Что делать?