Онлайн книга «Всё зло земное»
|
— Так тебе, Упирь, вот и на тебя управа нашлась! — Думал, не сыщем? — Думал, не призна́ем? — Ишь ты, ещё и храбрости набрался в тёмную избу явиться! — Да не Упирь я! – крикнул Иван, глотая кровь из губы. Дурной хохот, грохот камня по дереву, кто-то стащил сапог, улетела шапка… «Лишь бы и в самом деле не признали», – думал Иван, пока корчился на полу. Подняться больше не мог, отбивался, как умел, но вскоре попали кованым носком по пальцам, он вскрикнул, прижал к себе руку, старался только лицо прикрыть да живот. Стыд мешался с болью, с кровью и со слюной, с хрипами, с колоколами, бившими в ушах, с молотом, звеневшим в затылке. «Али плакать будешь опять, девонька?» Полились от боли, от стыда слёзы, щипало щёки, затащили его под стол, да и там продолжали тыкать, насмехаясь: — Будешь знать, как петуха красного пускать! — Самому теперь пустим! — За книгой он за Кощеевой пришёл, как же! — Упирь и есть упирь: ишь, крови-то сколько, напился поди чужой! — Упирь-то упирь, а слабак какой, только и сдюжил, что треух с Федьки смахнуть. «Взял бы меч, – думал Иван сквозь рудую пелену, – сумел бы отбиться». А может, и не сумел бы. Всё детство от ученья лытал, как батюшка ни старался. Для виду только мечом махал, да если с братьями бывало в охотку. Но теперь, когда били его смертным боем, когда отнимались пальцы, немели щёки, когда кричал бы – да рот полон крови, – думалось: на другого напасть – одно. А себя защитить да тех, кто дорог, – совсем иное… Дурманились мысли, таяло всё кругом: тычки, сапоги, гогот – всё смешалось, и пересы́пало мир, будто пшеном, болью. Выплыло из тумана лицо матушки – печальное и тревожное. — Прости, – еле шевеля губами, шепнул Иван. Совсем уж глупо всё выходило. …И не заметил, как угас свет в погребе, осталась только одна лучина в углу. Перестали бить; исчез куда-то и Федька рыжий, и мужик в кафтане. А может, и тут были, только Иван не видел сквозь марево да из-под стола. Но тише стало и темней. А потом зашумело, зажурчало что-то, словно разливали питьё по канопкам. Кто-то склонился, закрыл свет. «Не ешь ягоды чёрные, Ваня». — На́, смазень, и ты обмочи губы. Портки поди обмочил уж. В лицо ткнулась канопка, шибануло горечью. «Не ешь!» Иван, застонав, приподнялся, выполз из-за стола. В канопке, которую сунули в руки, поблёскивали в прозрачном питье чёрные ягоды. — Ну, – с прищуром глядя на Ивана, велел нечёсаный мужик в горлатке, – пей! Иван оглянулся. Затих погреб: все были на месте, но кто задрёмывал, а кто уж храпел вповалку на скамьях да на сундуках. — Пей, говорю! – прикрикнул мужик. Кто-то дёрнул ногой, кто-то рухнул головой на руки. Иван поднёс канопку ко рту, сделал вид, что пьёт, а сам тонкой струйкой пустил зелье на зипун. Воротник промок, за пазухой стало горячо да сыро. Иван не отрывал канопку от губ, сглатывал слюну с кровью. Мужик в горлатке смотрел, смотрел – пока широкая канопка не опустела. А потом невесть откуда вынул ещё одну и заглотил махом. — Смазень-глазопя́лка, – бормотнул, глядя на Ивана, и повалился на стол. Под расстёгнутым его армяком мелькнули листы харатьи. Не веря счастью, замер Иван. Дождался, пока мужик закатит глаза. Огляделся: больше в избе бесхмельных вроде и не осталось. Хотел протянуть руку к харатьям, да не тут-то было: не слушались пальцы, и ноги не слушались. Словно опилками всего набили, и горело, ныло всё тело. Кое-как встал Иван на четвереньки, потом на колени. Поднялся. Нагнулся и едва сверху мужика не упал, сбив и с него шапку. Тот только захрапел, вывел тоненько: |