Книга Всё зло земное, страница 61 – Дарина Стрельченко

— А где? Где эту книгу найти, Деян?

— В Крапиву-Град иди, там царь Милонег Всеградыч, у него в книжнице книг тысяча и боле. Если там Тенеслова не сыщешь, значит, нигде уж нет, забрал Кощей обратно.

Сказал это ведун и уснул последним сном – никто его больше не добудился. Гнева забрала птичьи кости, выскользнула из избы и пошла к Крапиве-Граду лесными тропами, не боясь уже ни охотников, ни разбойников, ни торговцев людьми да рыбой. Нож, что отобрала, при ней был, сила мало-помалу копилась – обжечь, ослепить, глаза отвести хватило б.

Всю ночь шла, весь день, снова всю ночь, опять весь день. Раз только остановилась у колодца в глухой деревне. Подняла ведро, посмотрела в воду. Вместо собственного лица, потемневшего, обветренного, увидала в отражении Деяна. Гнева отшатнулась, опрокинула ведро. Решила, достать её хочет ведун с того света за птичьи кости, за кисель с хмелем. Но только смех раздался из пустого ведра – ледяной, гулкий. Той же ночью Деян явился во сне. Пророкотал:

— Что помер я – не гневлюсь, время пришло. Что кости птичьи у меня украла – то на твоей совести, ещё заплатишь по Солонному счёту. А что за совет не отблагодарила – за то серчаю!

Гнева замерла во сне ни жива ни мертва. Хотела вымолвить: чего хочешь, Деян? Но ведун качнул пальцем, и губы ей свело, будто иглой сшили. Прохрипел:

— Птах я много погубил. Сама небось видела. Обет дай, что ежели отыщешь Тенеслов, найдёшь дорогу в Тень, – устроишь птичий праздник: пойдёшь на торг в царском граде, всех птах скупишь и выпустишь. Проследишь, чтоб никакой охоты в тот день не было, чтобы ни одну пташку не заневолили. А коли зимой дело будет, колдовства вслед пустишь, чтоб не замёрзли и с голоду не околели. Поняла ли?

Гнева, распахнув глаза, закивала. Деян опустил руку, и по губам словно ладонью хлопнули: горячо стало, и больно, и солоно, зато снова смогла Гнева заговорить.

— Дивной клятвой поклянись! – грянул ведун.

— Клянусь, – выдохнула Гнева и очнулась одна на тёмной лесной поляне.

Высоко в кругу из ветвей прорезались звёзды. Плакала ночная птица, у которой древо срубили, гнездо украли, будущих птенцов отняли.

Лес тот самым густым бором был, самой страшной чащей, по кайме которой шёл край Озёр-Чащоб. Тропы путались, стволы в три обхвата вставали перед глазами. Совсем заплутала Гнева, ни звёзды не выводили, ни птичьи кости. Кое-как сплела путеводную нить, но и ту не могла долго удержать: жгла нитка, жалила руки. Трещали лесные птицы, рыскали звери, солнце посмеивалось над макушкой. Гнева шла, шла, сколько шла – и не помнила. Ни охотники, ни звероловы, ни отшельники в лесных чащах уж ни девкой не называли, ни девицей. Когда в стылые осенние дни чёрные озёра взялись ледяной коркой, Гнева разглядела в них темноликую худую фигуру с косой до пояса.

Сколько лет прошло? Не ведала. Думалось временами, что не только в лесах, но и в самом времени заплутала. Так, видать, и оказалось: когда вышла наконец к Крапиве-Граду, к стройным башням, нарядным избам, золотым куполам, – едва не заплакала: забыла уж, как люди выглядят, каково это – чистым полотном, а не рукавом утереться, из деревянной чаши глотнуть воды, а не из ручья.

Ни в одном княжьем городе не допустили чужую, усталую да неприбранную девку до ценных книг. В Синичье и вовсе едва в застенки не бросили: чужачка, мол, от врагов выведывать явилась! Помнили ещё в Солони недавние войны, а в Синичье, где двадцать две деревни спалили, – особенно помнили.