Книга Всё зло земное, страница 52 – Дарина Стрельченко

— Какой час? К чему пробил? – каркнул Кощей.

— Порвётся с-скоро Тень, весь мрак в Солонь выпус-стит, придёт нам с-свобода!

— Что толку с той свободы – всё равно в Тень вернётесь! Всё зло в Тень вернётся рано ли, поздно ли, только ещё злей да бесприютней станет! – крикнул Кощей.

Сжал когти, и из змеиной шеи захлестала кровь. По глазам, слепя, ударило белизной. Кощей тряхнул змея изо всех сил; посыпалась, звеня, чешуя; такие острые были льдинки, что прокалывали Тень, расточившуюся^[114] под напором тьмы, прокалывали да сыпались в Солонь, навевая людям пустые сны, страшные мысли. Змей вспыхнул с хвоста, хрипло шепча, будто по сухой хвое ступали кованым сапогом, – и опал. Но не успело тулово долететь до воды, как рассеялось дымом, и в ручей только и угодил, что не истаявший белый глаз. Всюду вокруг прошёл большой ветер, разметав пепел. Кощей вернулся на берег, сложил птичьи крылья. Опустился на колено. С хрипом втянул сладкий воздух; глядел исподлобья, как успокаивается шумящий осинник, как возвращаются к ручью здешние тени.

Одна робко тронула край плаща – совсем как Вася, когда мала была.

— Владыко? Всё ли ладно?

— Конец змею ледяному. Раньше времени его погубить пришлось, – хрипло ответил Кощей. Распрямился, сверкнул глазами: – Так и передай всей гнуси людской, что в Солонь змеями да аспидами^[115] пожелает прорваться: изрублю, не посмотрю, сколько мотков в нити осталось!

— Передам, владыко, – испуганно ответила тень. Крохотная совсем, только народилась.

Кощей спросил мягче:

— Откуда ты? Чейная?

— Дворцавая я…

«Дворцавая…» – Кощей усмехнулся, погладил тень по едва пробившимся рожкам.

— С самого дворца, что ли, летела? Кто тебя послал?

— Цыба послала. Я из её покрывала народилась. Тревожится она за тебя, владыко.

Кощей закрыл глаза, повернулся к ручью спиной.

— Ну, домой полетели. Тут теперь долго тихо будет. Зло лишнее повывелось вместе со змеем.

Минуло мгновенье обратного пути по изнанке Тени. И в мгновенье этом мелькнуло в памяти тёмное покрывало в широких дверях, мозолистые рога, жёлтые глаза-щели. Глаза улыбались, сухая рука с длинными ногтями покоилась на худом плече босой напуганной Василисы.

— Не спится дитю, – скрежещет Цыба. – К тебе велела вести, грозилась развеять.

А Вася стоит в льняной рубахе, в одной руке старая книга, другая – в сухой Цыбиной ладони.

— Объясни, батюшка. Объясни, отчего в этой книге написано, что мне ни хлеб не печь, ни рубаху не вышивать? А я ведь и каравай с матушкой пекла птицам, и покрывало Ма́вочке вышивала. Объясни, батюшка!

…Кощей качнул головой, огляделся: вот уж снова во дворце стоит, вот и та самая дверь широкая, только в ней не от края до края покрывало колышется, а едва парит сухонькая ветхая Цыба. А Васи и вовсе нет.

— Прости старуху, – проскрежетала Цыба. – Уж больно эхо сильное отдалось от ручья, я и послала Дра́гу проверить.

Крохотная тень прижалась к Цыбе, застенчиво выглянула из-за её покрывала.

— Будут ли какие наказы, владыко?

— Не будет пока, – ответил Кощей, садясь на лавку.

— Зови, ежели понадобимся, – прошуршали тени и растаяли, оставив грибной дождливый дух, привкус свечной, паутинный.

Кощей закрыл глаза. Снова встала под ве́ками девочка-Василиса, а следом – то лицо, что сегодня мелькнуло. Где ты сейчас? Зачем ты, Васенька, книгу ту в руки брала девчонкой?