Книга Всё зло земное, страница 49 – Дарина Стрельченко

Дрожь била. Ни крик из толпы, ни рык батюшкин, ни бубны не заглушали воплей хана. За что? За что?! За то, что скот воровал, деревни жёг? Так не жёг бы, если б батюшка на него дружину не натравил! А батюшка отчего дружину к хану отправил? Оттого, что землю не поделили? Или звёзды на небе? Зачем? Зачем?!

Вспомнились могилы у часовенки на реке, вспомнилось, как бояре про полюдье, про ратников говорили. Вспомнилось поле, от края до края полное царским вой ском. Сколько из них в чужой земле полегло? А сколько вот так, на кострах, на чужих царских дворах сгорело?!

…Наконец стихли крики. Затрещал огонь пуще, засвистел, захохотал внизу люд. Батюшка отошёл от окна, увидал Ивана. Прищурился. Спросил едко, совсем как прежде, до того, как матушка померла:

— Что это ты, девонька, прячешься? Сколько раз говорено: не пристало будущему царю неженкой слыть!

— Не буду я царём. – Крикнуть хотел, но жгло горло, и скрипел голос. Уставился Иван на батюшку исподлобья, тошнило от гари, едва-едва он держался, но не было слёз. – Если царь вот так должен…

— Гузыня! – бросил батюшка. Тряхнул Ивана за плечи так, что искры из глаз полетели. – У-у, рюма^[113]! – Отступил. Сжал кулаки, завыл в голос. И сказал тихо-тихо: – Матушку он твою убил. Понимаешь? Если за пожоги, за грабежи, за то, что людей наших неволил, с врагами сговаривался – как хочешь, так и суди, – то вот за это, за то, что матушку погубил… Неужто не заслужил? Неужто не заслужил, думаешь?!

— А откуда тебе знать, что он? А вдруг невинного сжёг? – скрипуче спросил Иван. Прорывались слёзы.

— Невинного?! Я царь! Я закон! За мной слово, кто виновен, кто неповинен!

— Всё неправда! – Прорезались наконец слёзы, звонко закричал Иван, гневно: – Царь-то ты царь, но разве можно… за что? Зачем? Не буду я царём, если вот таким царём быть надо!

— Будешь! – рявкнул батюшка. Слетел с головы венец.

— Не буду! – крикнул Иван.

— Будешь! Должен! Сам поймёшь, коли не дурак!

— Уж лучше дураком быть, чем так!

Сплюнул батюшка. Выбрался из горницы, грохнула дубовая дверь. Остался Иван в пустоте, полной крика и гари.

Берёг – и не сберёг.

Кощей летел по Тени, стелился ветром над непросохшими землями. Далеко-далеко в людной Солони мелькали купола Крапивы-Града. Над болотом поднимался дым, кострами пахло, прелыми листьями. Хрустели ветки, и шиповник вспыхивал тёмными огнями – хлёсткими, кровяными. Вот-вот сорвутся ягоды в быстрые воды под раскидистыми кустами. Василиса девчонкой любила ягодами шиповника играть. Перекладывала, низала на нитку, надевала бусы. Как у матушки, говорила. Как у Горицве́ты.

Столько лет следил… Столько лет глаз не спускал с дочери.

Кощей всмотрелся вперёд. Там она, в Крапиве-Граде. Слабые-слабые отголоски Васиного колдовства долетали: вот сонной ворожбы бросила, вот глаза отвела… Осторожно дочь ворожила, ниточки заплетала так, что и кончика не торчало.

Стереглась его, боялась, заметит. А он и заметил – как не заметить было, когда сам учил! Но слабые совсем были вспышки, не разобрать, в какой избе, на какой улице Вася. Велик, шумен Крапива-Град…

Кто ж её из болота унёс, как заговорить с ней сумел?

А раз колдовать она снова может – значит, сумела человеком обернуться хоть на короткое время. Девица уж ведь… Хоть бы одним глазком глянуть. Сердце дрогнуло, когда вспомнил, как запечатывал дочь родную в болоте. А что было делать?