Книга Всё зло земное, страница 145 – Дарина Стрельченко

Казалось ей, словно всю жизнь она простояла здесь, если только была жизнь эта – эта, а не та, о какой Ночь шептала. Если только была человечья жизнь, а не пёстрая лента, раскатившаяся у ног, влекшая вдаль, пересыпанная жемчугами, смарагдами, птичьими перьями, словами, сказками…

Летела ночная песня, летела, уводя Гневу далеко-далеко в память, бывшую, небывшую и будущую:

Глухой час

Гнева не заметила, как затихла Ночь. Снова мягкие ладони легли на плечи, сжали, баюкая.

— И ты, Гнева, помолчи пока. Самый глухой час настаёт. В него и самоё чёрное зло спит.

Гнева умолкла – и поняла, что не боится больше тьмы, но страшится тиши. Словно перинами обложило лес, словно облака спустились да закутали её в сырую густую мякоть.

— Я боюсь, – прошептала, и шёпот пронёсся над рекой лунной дорожкой, к тёмным тучам за окоёмом. Там, за ними, за дальним лесом, шёл дождь и летел уже к Гневе целительным обещаньем.

— Никто тебя в эту ночь не тронет, – ответила Ночь. А Гневе подумалось опять – и кольнуло внутри, – что вся эта ночь – порог смерти.

— Рано, – рассмеялась Ночь, затихая. – Моё время нынешнее выходит. А ты не торопись никуда. Всё в своё время придёт.

Ночь тихонько вздохнула и растаяла. Гнева спустилась, растирая грудь, к самой речке. Тронула пальцами, опустила руку по запястье, но вода больше не жгла, не жалила. Только волны заплескали громче, словно почуяв тепло.

Река облизывала камни, колыхалась во тьме. А впрочем, и тьма уже была не такая густая; словно широкой ложкой размешивали по небу скорый рассвет, грядущие снега, будущие осени, лета и вёсны.

Гнева глянула вправо – догорало лето предутренним костерком. Посмотрела влево – поднималась уже за тучами зима, большая, пуховая. За спиной посмеивалась девица в венке из хмеля и иван-чая, махала расшитым платком – скоро свидимся, не печалься! А впереди, над рекой, по небу и по лесу, разостлалась в ласковом последнем своём порыве осень.

Тихо было в лесу. Тихо было во всём мире, спали люди и нелюди, у старых изб в глубине чащи расходились хороводы, разлетались ду́хи, разбредались звери, последние колдовские узлы распутывались, чтоб заново вились нити нового дня, чтоб новые скручивались петельки, узелки и дорожки.

Близится заря

Ночь отступала, шелестя подолами по земле, оставляя иней, морозя листья. Гнева думала, кончилась уж её песня, но стоило Ночи отойти за окоём, как почувствовала: вот он, голос, внутри меня поднимается тихим огнём. Вот оно, тело моё – верное, нравное, измёрзшееся за долгую ночь. Вот они, мысли мои – текучие, тёмные, но я сама им хозяйка, никто больше над ними не властен, куда захочу – туда потечёт речка эта. Вот она, песня моя – светлая, звонкая, о Тенях и Солонях, о пристанях, ладьях, яблонях и дорогах, о царях и царицах, о страшных путях и расписных градах. О чём пожелаю петь, о том буду, и голос мой будет крепок, рука тверда, и глаз зорок, и душа честна, чиста и спокойна.

Расходились внутри тепло и такой покой, какого Гнева прежде не ведала.

Близилась по небесному веленью заря, поднимались травы, несмотря на прохладу осени, пробуждался лес, и птицы, птицы осенние, утренние, храбрые и отчаянные щебетали, свистели, заливаясь на тысячу голосов. И больше их было, чем листьев, чем облаков, чем сомнений.