Книга Всё зло земное, страница 143 – Дарина Стрельченко

Ночь отступила, потянула плавно назад небесное покрывало. Чуть посветлел небосвод, и там, где должна была показаться вот-вот зорька, заиграли звёзды – хороводом, виноградом, дождём, ласковой перекличкой.

Хвоинка упала за воротник. Гнева поёжилась растерянно.

— Звёзды…

Запрокинула голову, не чувствуя ни рук, ни ног от схлынувшего страха, и задумалась впервые за эту ночь: может быть, не конец? Может, к рассвету дело идёт? Может, и самый тёмный час тает? Если пережить эту ночь, если подождать немного – может, и она обернётся светом?

Мелкий дождь полетел с небес вперемешку с хвоей и листьями. Паутинки липли на руки, на щёки, на сырую рубаху. Неторопливо светало. Гнева всё стояла на берегу, запрокинув голову, и рассветные лесные ладони гладили её по лицу, остужая. А сверху сыпали звёзды, новые и новые, белые, хрустальные, горячие, должно быть, что угли в печи, когда выпекают в ней первые осенние пироги со сладкой вишней, с потемневшими яблоками, с почерневшими краями и серединой пышной, ласковой, что лебяжий пух.

Дрёма

Задремала Гнева, как стаяли последние звёзды. Всякое мерещилось, а пуще всего – загадки, которые сама не помнила, где слыхивала.

— Золот хозяин – на поле; серебрян пастух – с поля.

— День спит, ночь глядит, утром умирает, другой сменяет^[212].

— Не разобьешь горшочка – каши не поешь^[213].

— Постелю рогожку^[214], посею горошку, положу калач, никому не взять^[215].

— Никому не взять, – шепнула Гнева, опускаясь в память.

Тьма

Звёзды ушли, ветер будил, мял реку. Зорька мелькнула и смерклась, снова всё накрыло густою тьмой. Но Гнева позабыла будто, что самый тёмный час перед рассветом приходит.

Позабыла – и оттого лесная, речная-озёрная, полная призвуков тишина сводила с ума, закладывала уши; ветер трепал подол, толкал в воду. Гнева, озираясь, слепо шарила, давя в груди ужас. Хотелось бежать отсюда, лететь птахой выше лесных крон, теряться в небесных вихрях. Хотелось, чтоб мелькнул меж корней золотой клубок. Ах, помчаться б за ним, и чтобы вывел если не в грядущее, прекрасное, светлое, то хотя бы в прошлое, мрачное, сказочное, да понятное, прожитое, пробытое и отплаканное.

Даже Ночь, даже царица-Ночь не шептала уже своих песен, даже лес уже вместо колыбельной шумел неразборчиво, дремотно и грозно. Всякая надежда показалась тщетной Гневе.

Стянуло в груди под рёбрами. Холод дошёл до самой души, до заветного ядрышка в сердце, самого горячего и волшебного. И так стало одиноко и пусто во всём мире, во всех на свете Тенях и Солонях, во всех царствах и мытарствах^[216], что Гнева застонала, замерзая, и запела сама.

Слабо запела, срываясь; ветер уносил слова, ронял в реку и в землю. Рыбы сонно поднимали головы: кто смеет тревожить?

Осины шумели с укором: почто будишь? Ночные птахи щёлкали: перепеть нас задумала? Не перепоёшь! А время такое стоит перед рассветом, когда и нам умолкнуть пора, и утренним ещё зоревать рано!

Но Гнева пела, пела, медленно распрямляясь. Сбросила платок и пустила по ветру, а тот понёс наконец её слова, её сказку вдаль над рекой, за лес и за горы, далеким-далеко по Озёрам-Чащобам, по нарождавшейся после ночи Солони, по холодной и тихой Тени, по землям, по небесам.