Книга Саат. Город боли и мостов, страница 117 – Дарья Райнер

Она грустно улыбается, смывая кровь с плеча Карпа.

Ныряльщице Нуре и под водой было хорошо, но небо – совершенная мечта. Впрочем, нет на свете плохих мест. Или «проклятых». Ни на земле, ни под ней. Если в сердце у тебя покой и добрые намерения – повсюду будешь желанным гостем.

Ха эньо. «Так и есть».

Приговорка, которую та-мери добавляют к любой фразе, в правдивости которой не сомневаются.

Нура склоняется над Карпом, вытирая со лба капли пота: лицо покрыто пылью после бега по городским улицам.

— Ты поправишься, поцелованный смехом. Ха эньо. Так и будет.

За те недолгие минуты их ночного разговора в Крепости Нура нащупала Карпову волну, но лишь на поверхности: так бывает, когда входишь в море и кладёшь ладонь на воду – иногда тёплую и ласковую, а и иногда, наоборот, неприветливую. Люди – как вода. Текут, меняются. Наполняют силой. Топят. Обжигают словами, проникают в самое нутро… А под поверхностью – много всего. Толща лет. Глубина боли и пережитого опыта.

Пусть Нура не знает, что стоит у каждого из братьев за плечами в их семнадцать, четырнадцать или двенадцать, как у Ёршика, лет, но догадывается, что нечто страшное. Собрать их вместе могло только одно: потеря семьи, якоря, племени, – и в этом смысле Нура по праву носит верёвочный браслет.

Под пальцами выступает свежая кровь, и она спешит прижать к ране самодельную повязку. Пришлось постараться, чтобы оторвать полосу крепкой ткани и промыть под проточной водой. Минуты утекают подобно каплям. Кажется, Нура продолжает шептать что-то едва понятное ей самой – поёт колыбельную та-мери, чтобы не остаться в гнетущей тишине.

Под рубашкой Карпа она находит талисман из потемневшего дерева на грубой нити – цветок лотоса. Нура видела куда более искусные работы: в их племени резьбой по дереву занимался Ари́ф, младший из детей Сатофи. Она любила сидеть рядом и наблюдать за его работой: время словно застывало – в этом крылась особая гармония.

Оберег Карпа, по её разумению, был начисто лишён гармонии. Грубые лепестки расходились из сердцевины под разными углами; им не хватало изящества настоящей нимфеи, символа покоя и безмятежности.

Впрочем, сам Карп не имел ничего общего с покоем. Да, она коснулась лишь поверхности, не успев нырнуть, но поняла, что за шутками и водопадом из слов скрывается нечто большее: пугающее, зудящее, приносящее боль, всё то, что обычно прячут в сундуке с навесным замком, отгораживаются, забывают на время… Но лишь на время.

— Эй, Веснушка. – Он разлепляет бескровные губы, делая попытку улыбнуться. – А ты мне… снилась.

— Это не сон, – говорит она мягко. – Я здесь.

— Песню пела… – Карп снова закрывает глаза. Зубы стиснуты от боли; на скулах ходят желваки. – Как маленькому.

— Эту колыбельную поют не только маленьким. Она про луну, которая светит всем одинаково, и про звёзды, что исполняют желания: бедному человеку дают лодку и крепкую сеть, чтобы он ловил рыбу; бездетным родителям – малышей, чтобы воспитывали их на радость племени, а старому слепому псу – доброе слово хозяина, потому что верность и ароха-оре ценятся выше всего остального.

— А-ро-ха, – выталкивает он по слогам.

— Да. Это значит «любовь». – Нура шевелит затёкшей ногой. Под кожей давно поселились морские ежи. – Ароха-оре означает такую любовь, когда… тебе ничего не нужно больше. Ничего взамен. Это как ровный согревающий огонь. Такой не обожжёт и не погаснет.