Книга Светлее дня, страница 97 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

Она повернулась к нему, склонила голову. На миг так упал свет, так стиснуло сердце, что показалось, будто это Александра Ивановна – только грустней, моложе. Талвиаки дёрнулся. Чихнул. Разбудил Юлеша – тот заплакал, затеребил у матери косу.

…К утру тоска навалилась с такой силой, что Талвиаки не пошёл к домовым, а заперся у себя, разворошил солому в углу, вытянул кирпич у брёвнышка и запустил руку в сухую нору. Пошуршал, поворошил; тут как тут, вспрыгнул на солому кот, светя фарами.

Талвиаки вытащил из ниши фетровый мешочек; неловкими пальцами вытянул фотографию в рамке. Протёр рукавом, сдул налипшую ниточку. Кот подошёл, заглянул под руку.

— Эта? Хозяйка твоя? Да? – Потёрся о бок. Мяукнул, то ли спрашивая, то ли утверждая: – Ты её любил.

Перехватило дух.

— Любить – людское дело, – выговорил Талвиаки, вглядываясь в синие глаза Александры Ивановны; жадно вбирал её ласковый мягкий взгляд.

— Да уж как уж, людское, – насмешливо фыркнул кот. – Ты её любил? Любил. И до сих пор любишь. Я Юлеша люблю? Люблю. А ты разве человек? А может, я – человек?

— Я домовой, – зачем-то сказал Талвиаки, обращаясь к фотографии. Провёл пальцем, едва касаясь, по щеке Александры Ивановны. Закрыл глаза. Втянул воздух, и показалось, что слышит ландыши и черешню.

— Имя у тебя странное-странное для домового, полагаю, – отметил кот ни к селу ни к городу.

— У тебя тоже странное для кота. Что ещё за Осенёк? – пробормотал Талвиаки.

— Осенёк – хозяева так зовут. Я для них – Осень. Потому что осенью к ним пришёл.

Талвиаки молчал, разглядывая морщины на лице Александры Ивановны, водя пальцем по её бровям. Осень не сводил с него глаз. Тогда он нехотя произнёс:

— Талвиаки. Принадлежащий зиме. Потому что, когда они пришли в этот дом, стояла зима, всё занесло, и дом почти замело.

— Вот видишь. Значит, ты и до прежних хозяев с кем-то жил. Значит, не первые они у тебя. Привык же к ним? – Осень обвил на секунду хвостом ноги Талвиаки. – И к этим привыкнешь.

— До них этот дом заброшенный стоял. Я мал был, домовиной чумкой болел, меня сюда помирать отправили. А мамка не бросила, со мной была, сколько могла.

— А потом? – с любопытством спросил Осень.

— А потом померла, – ответил Талвиаки, засовывая фотографию в мешочек. – Взрослым чумка страшней, чем малым.

…Ночью Осень устроился рядом с Талвиаки. А Талвиаки ворочался, ворочался, слушая, как мать укачивает Юлеша. Мать была с мальчиком – значит, Талвиаки не мог спуститься, взять его на руки. Нечем было облегчить, размягчить камень в груди. Тоска, тревога – как они там? Письма-то ни одного из города не прочёл, первое разорвал в сердцах, остальные прятал в сарае, не открывая. Всё ли ладно, как устроились?..

Уснуть не мог; всё крутились мысли, раздувались страхи, и боль, и шальные думы: возьму да махну к ним! Звали же! А домовые… домовые… что ж, жили же как-то без него…

Среди ночи вскочил и зашарил впотьмах, одеваясь. Осень зашипел:

— Куда ещё собрался?

— Разузнаю через своих, где хозяева, – возбуждённо прошептал Талвиаки, – и поеду к ним.

Он суетливо натянул поверх рубахи жилет, вытащил из-под лавки ботинки, справленные когда-то Константином Ивановичем, повернулся к двери. Осень прыгнул поперёк порога:

— Никуда ты не пойдёшь! У тебя сейчас другое дело, не понимаешь разве? – Глаза поблёскивали, горели во тьме, шерсть встала дыбом, и хвост трубой. Осень зашипел – как будто воду плеснули на раскалённые угли: – Коли сам говоришь, что любить – людское дело, так куда помчался? Твоё дело – служить дому! Хозяевам, которые тут живут! Тем, прежним, ты кто? У них своя семья, полагаю, свои дела уже. А Юлешу ты нужен-нужен!