Книга Славгород, страница 106 – Софа Вернер

И она не будет проверять, как выполнили, доверяет на слово, жмет крепкие мозолистые руки бегающих по крышам, обнимает покатые сильные плечи девушек-хортов, проникшихся до глубины души Гришиным горем, и бьет кулаком в кулак Герасиму Волкову, последнему своему соратнику на славгородской земле.

— Ниче, малая, ты старикам мозги сминаешь, че тебе – баба? – говорит Волков.

— Это другая… по-другому…

— Особенная, понял. – Он хмыкает и прихлебывает пиво, глядя на валяющихся в краске щенков. Складской ангар оживает с внезапным приходом Ильяны. «Сколько я тебе должна, дядя Сима?»

«Да ты че. – Он отмахивается, и Аполлинария вторит ему одобрительным кивком. – Мне этой краски жалко, что ли? Все равно скоммуниздили. Поживем без крашеных остановок».

Ильяна негромко смеется. В ее руках дрожит термосная крышка с бережно налитым в нее кофе. На черной глади искаженно отражается уставшее лицо и тускнеют некогда яркие глаза – Пресвятой Лев, как же страшно делать этот шаг.

* * *

Гриша хрипит, дышит паром через нос на открытой продуваемой крыше и встряхивает головой, распуская этим рывком слабо стянутый хвост. Вьющиеся волны волос, намокшие от пота на лбу и затылке, липнут к лицу. Порывы ветра сбивают с пути, но Рыкова умело держит шаг к цели. Кулаки пульсируют – дрожат, сжимаются, теплеют от прилившей к ним крови, несмотря на холод.

Илля поджимает руки к груди, комкая бандану до состояния тряпки. В задоре она плотно прижимается спиной к простенку и старается тихо отдышаться. Единственная перегородка между ней и Гришей – сыплющаяся от каждого шороха каменная кладка.

Гриша слышит: плечи с легким скрипом приподнимаются, замирают – Илля ждет? – и резкий шаг вперед провоцирует громкий треск разложившейся на морозе кровли. Поймать кошку ловкими руками – хвать! – легко, и еще легче упустить – она выворачивается и выскальзывает, испуганно озираясь на свирепое лицо. Звериное охватывает их: носы сморщены, зубы обнажены.

Броситься снова Гриша не решается, топчется на месте. В уши оглушительно бьет буря славгородской степной весны. Ильяна затаскивает Гришу сюда, на крышу «Коммуниста», где произошло их первое непонимание, и точно неспроста.

Настало время фатального выстрела, который, возможно, будет стоить им дружбы. Может, отец также поступил с Герасимом, потому что иначе не мог? Или ими двигали всего лишь животные инстинкты, а теперь придется через них переступить и руководствоваться только остатками человеческой части? Жизнь дороже всего. Люди ценят жизнь.

— Иди сюда! – Илля старается перекричать порывы ветра и сквозь стихию тянет свои нерушимые руки. Гриша чувствует, что та часть крыши, на которую она давит своим весом сейчас, вот-вот от ветхости провалится, и пусть падать здесь совсем недалеко, она все же переступает на островок безопасности, и хватается за Ильяну. Нанадежная эта опора пошатывается и прижимается в объятии, буквально повиснув на шее. Не ревет, но сухо шмыгает носом и насильно разворачивает Гришу к краю крыши.

— Про-сти меня, Гриш-а, – говорит она тихо, с запинками. Шепотом, но в голове гремит крик.

«Намеревается, не мучая, по-кошачьи благосердно сбросить в пропасть» – и Рыкова не успевает затормозить, покорно следует к самому бортику, за которым пятиэтажный пролет до коммунистического подвала. Город сделает это сам, или Ильяна опередит его – рано или поздно все равно Гришины останки соскребут с самого дна.