Книга Год Горгиппии, страница 68 – Софа Вернер

— Ты… – Ираид запинается, его рот словно сковывает, – и еле-еле продолжает: – Ты пережила вспышку. Так легко. Но как?

— Откуда мне знать… ветром сдуло? – улыбаюсь. Жаль, я не успела потерять зуб в драке с хищником, как Ша, – красовалась бы бронзовым замещением, блестящим во рту. Запомнилась бы им хоть чем-то.

— Нужно представить тебя Союзу как Неопалимую Шамсию из племени Ветра, – громко и чётко заявляет Ираид.

— Чего? – спрашиваем мы: лекарь, я, Лазарь – хором.

Но Ираид не отвечает, поглощённый новой идеей: его глаза загораются. В нашем мире, изнывающем от жара, – это плохой знак.

ИРАИД

Здесь же

Лекарь вышла, не выдержав наших обсуждений.

Я не верю в то, что Ксанфа богоизбранная, но Шамсия – совершенно точно не простая девочка. Кожа у обеих – броня, но если царевна соткана из мягких хитоновых тканей, выбелена по знатному признаку, то воительница из Скифии – теперь назвать её менее значимым словом я не могу – настолько крепка, что вынесет любую ношу, сколько на неё ни возлагай. Скифы – кто они? Запрягаются ли сами в повозку, когда занемогла их лошадь? Какое искусство осваивают с рождения, как устроен их быт? Я знавал одного скифа – и ох, это был самый свирепый мой соперник. Мы братались в единоборстве не на равных, я сильно выигрывал; но одной лишь хитрой подножкой он лишил меня почвы под ногами и чувств, когда я приложился лицом в грязь.

— Приведём её в порядок, – почти приказываю я. Видимо, сам себе. – В таком виде на рельефы ей нельзя. Лазарь, ты успеешь вылепить парочку для вывески на городской площади? У нас есть пять-семь закатов. Успеем и атлетическое убранство сшить.

— Я думал, ты лишился ноги, а не ума, Ира.

На меня смотрят теперь пренебрежительно, как на полудохлую рыбу. Неприятно. Я говорю:

— Нельзя каждое моё слово расценивать исходя из моей неполноценности.

От моей обиженной строгости Лазарь тут же сникает; отстраняется от Шамсии, оставляя её сидеть на кушетке. Девушка потирает глаза ладонями. Лазарь задумчиво вытирает мокрые руки о тряпки. Кто же сушит руки при нашей жаре, если они сами высыхают? Замечаю, что для него это привычный ритуал после работы – смахнуть гипсовую пыль, глиняные остатки, и делать это нужно резковато, словно ставя точку в деле, к которому он не намерен возвращаться. Хотя завтра продолжит с этого самого места.

Я бы не смог донести Шамсию до лекарей, и Лазарь мне помог, но теперь жалеет, что вмешался. Он знает: рядом со мной может быть трудно. Редко кто остаётся. Из стойких – Атхенайя, которая сама управляет нашими отношениями, прогоняет меня и зовёт, когда я нужен. С ней я забываю, насколько шаткой может быть дружба. Лазарь же напоминает мне: неосторожные слова – острый камень под рёбра.

— Ты готов жертвовать чужими жизнями из самолюбия? – Лазарь жесток со мной и ждёт раскаяния. Но как по мне, он раскалил стальной прут и тычет им мне в бок, наслаждаясь моими страданиями.

— В чём ты меня обвиняешь? – Я непонимающе хмурюсь. – Эти девушки – моя ответственность, и я обещаю им самолично возложить ветви победы на их головы, вплести им их в волосы – и, если нужно будет! – я научусь делать скифские косы и закручивать боспорские локоны… Сошью им наряды, хоть и не умею. Ты понимаешь? Я что угодно сделаю ради их победы.