Книга Спорим, ты сдашься первой?, страница 72 – Анна Измайлова

— Назовем его доцент.

— Почему?

— Чтобы ты любила его тоже.

— Ты после наркоза все еще бредишь.

— Угу.

Он снова уснул, я смотрела на него и думала, что любовь оказалась совсем не такой, как я боялась.

* * *

Поздно вечером Артем проснулся окончательно.

За окном было темно. В палате горела маленькая лампа. Коридор стих. Дэн и Лера давно ушли, оставив еду, воду, зарядку и медведя доцента.

— Ты все еще здесь, — сказал Артем.

— Наблюдательность возвращается. Хороший признак.

— Я люблю тебя.

Я замерла, он сказал это просто.

Сонно, устало, будто не мог держать внутри.

— Ты уже говорил.

— Мало.

Я закрыла лицо рукой.

— Вера.

— Что?

— Если контракт останется… я не приму решение один.

— Это твоя карьера.

— Да. Но ты — моя жизнь.

— Артем.

— Я не прошу тебя ничего обещать. Не прошу ждать, ехать, жертвовать, подстраиваться. Просто… я больше не хочу решать так, будто тебя нет.

Я кивнула.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда и я обещаю не решать за нас обоих, что ты меня бросишь.

Он улыбнулся.

— Это звучит как серьезный прогресс.

— Не наглей, пациент.

— Я раненый. Мне можно.

— Нет.

— Строгая.

Я поправила одеяло, проверила, удобно ли лежит рука, убрала волосы с его лба.

— Ты сейчас опять слишком хорошая, — пробормотал он.

— Привыкай.

— С удовольствием.

Через несколько минут он снова уснул, а я сидела рядом и слушала его дыхание.

Через три месяца после операции Артем Воронцов впервые вышел на лед. Правда, это была простая тренировка.

Врач сказал:

— Десять минут. Легкая разминка. Без бросков.

Реабилитация Артема оказалась отдельным видом ада, не только для него, но и для всех вокруг. Потому что травмированный Воронцов без возможности нормально тренироваться — это не только злой мужчина, это еще и стихийное бедствие в спортивных штанах.

Он бесился, злился, потом пытался делать больше упражнений, чем разрешил врач, и я ловила его в гостиной с эспандером в руке.

— Артем.

— Что?

— Положи.

— Я ничего не делаю.

— Ты жмёшь эспандер.

— Я просто держу.

— В руках?

— Да.

— С напряженной мышцей?

— Она сама напряглась.

— Сейчас я напрягусь и вызову врача с тренером.

Мы учились быть вместе, контракт в Канаде завис, агент звонил, врачи говорили: «посмотрим по восстановлению», тренер говорил: «не торопиться».

Артем иногда сидел ночью на кухне, смотрел в одну точку и молчал.

Хотя комнаты постепенно перестали быть строго «моей» и «его», сначала он оставил у меня худи, потом зарядку, книгу, которую якобы читал, но на самом деле использовал как повод прийти и лечь рядом, а в итоге я однажды проснулась в его комнате в его футболке, и поняла, что спорить с реальностью уже бессмысленно.

Мы жили вместе по-настоящему, ссорились тоже по-настоящему.

— Ты не из-за кофе злишься, — сказал он тогда.

— Из-за кофе!

— Вера.

Он подошел ближе.

— Скажи, — попросил он.

Я стояла на кухне в его худи, с пустой пачкой кофе в руке и вдруг выдала:

— Я боюсь, что ты восстановишься, уедешь, а я останусь здесь с твоими вещами и идиотской привычкой покупать шоколад с фундуком.

Он молчал.

Потом забрал у меня пустую пачку, положил на стол и сказал:

— Тогда давай договоримся: я не оставляю тебя в неизвестности. Что знаю — говорю и всё решаем вместе.

— А если решение будет против твоих желаний?

— Тогда будем орать, плакать, мириться и искать вариант.