Книга Ухожу к бывшей жене, страница 32 – Елена Валерьева

— Мам, — сказал Егор за завтраком, — ты же придёшь?

Господи. Вот оно. Вот ради чего женщины живут, стареют и не имеют права окончательно развалиться: ради одного детского взгляда через стол, в котором страх быть лишним всегда спрятан чуть глубже надежды.

— Конечно, приду, — ответила я.

— А папа?

Я медленно намазала масло на хлеб. Очень медленно. Потому что некоторые вопросы дети задают без злого умысла, но с хирургической точностью.

— Не знаю, — сказала я честно. — Если хочешь, можешь сам ему написать.

Егор задумался. Ненадолго. Потом покачал головой.

— Не хочу.

И больше ничего не добавил. Но мне этого хватило, чтобы весь день чувствовать внутри тонкую тупую боль — не за себя, а за него. Потому что взрослый мужчина может сколько угодно убеждать себя, что он «не хотел никому делать больно», но боль всё равно доходит. Доходит до маленьких ладоней, до школьных праздников, до нежелания даже проверить, придёт ли папа.

К вечеру я была готова морально примерно как человек перед операцией без анестезии. Натянула спортивные штаны, свитер, собрала волосы в хвост и посмотрела на себя в зеркало. Выражение лица было такое, будто я иду не на весёлые старты, а выбивать алименты с кулака.

— Отлично, — сказала я отражению. — Сразу видно мать, готовую к сотрудничеству.

Из комнаты выглянула Вика.

— Ты идёшь как будто драться.

— Я иду в школьный спортзал. Это почти одно и то же.

— А если там будет он?

Вопрос повис между нами. Глупо было делать вид, что я не думала об этом сама.

— Тогда, — ответила я, застёгивая куртку, — ему не повезёт наблюдать меня в кроссовках.

— Очень страшное оружие.

— Особенно если мать зла и не размялась.

Вика подошла ближе, вдруг поправила мне воротник и сказала:

— Ты всё равно красивая.

Я посмотрела на неё.

— Это ты сейчас в роли хорошей дочери или у тебя температура?

— Не привыкай.

— Поздно. Я уже размякла.

Школа встретила нас запахом пыли, мокрых шапок, линолеума и детского возбуждения. В коридорах шумело, бегало, пищало и орало столько жизни, что на секунду даже мои взрослые проблемы уменьшились до более приличного размера.

Егор убежал в раздевалку, а я осталась в холле, глядя на разномастных родителей.

Мамы — кто в пуховиках, кто в спортивных костюмах, кто уже заранее уставший.

Папы — громкие, добродушные, расслабленные, некоторые даже удивительно приятные на вид, пока не узнаешь подробности их характера.

И я, разумеется, сразу почувствовала себя лишней. Не потому, что была одна. Потому что мероприятие называлось именно так: «Папа, мама, я». Нельзя быть одной третью от рекламного слогана и не ощущать этого всем телом. Я уже собиралась спрятаться в угол и сделать вид, что мне вообще-то неинтересно, как вдруг кто-то сзади сказал:

— Если вы сейчас уйдёте, ребёнок вам этого не простит.

Я обернулась. И на секунду забыла, зачем вообще сюда пришла.

Максим. В тёмной куртке, без медицинской формы, с шарфом — новым, конечно, — и таким выражением лица, будто мужчинам в принципе не полагается появляться в женских тяжёлых днях настолько вовремя.

— Что вы тут делаете? — спросила я.

— У меня племянник во втором «Б».

— А.

— А у вас, я так понимаю, кризис школьной идентичности.

— Нет. У меня кризис формата мероприятия. Очень хочется добавить туда графу «тётя Нина и собака».