Книга Никому не говори, страница 108 – Марина Зимняя

— Мне очень жаль твою маму, Джерри, — доносится до моего слуха. — Я же вижу, как тебе тяжело. Позволь мне помочь тебе…

Мне очень хочется плакать, но слез нет, они давно кончились. Глаза нестерпимо жжёт, моргаю, чтобы хоть как-то их увлажнить, но ничего не выходит. Мои губы дрожат вместе с подбородком. Колхозник обнимает меня еще крепче.

— Надо же… ты не толкаешься, — тихо бормочет он, потихоньку ослабляя объятия.

— Я жду, когда ты от меня отцепишься, — произношу без злобы, скорей по привычке.

— Никогда не отцеплюсь.

— Не обманывай.

— Это правда.

— Неужели, за какой-то месяц, я стала достаточно взрослой для тебя?

Ну почему с ним всегда так? То, о чем не хочу говорить, вырывается само собой. То, о чем сказать хочется, произнести не выходит.

Как хорошо, что он молчит. Вот за это спасибо. Делает вид, что не слышит, но в душе он точно улыбается.

— Идем? — его ладонь опускается к моей ладони. Наши пальцы переплетаются. Поднимаю голову, смотрю в его глаза и тут же опускаю взгляд.

— Идем… — говорю тихо и слегка сжимаю его пальцы. — Подождешь меня за забором? — мне не хочется больше сопротивляться ему. Будь, что будет. Даже если спустя месяц ему надоест играть роль благородного принца, я не буду об этом жалеть. Сейчас мне нужен человек рядом. Нет, не так… мне нужен именно Колхозник. А если он разобьет мне сердце, я знаю где достать арбалет.

Легкий едва слышный стук в окно, заставляет, меня оторвать голову от подушки. Я опускаю ноги на пол и спешу к окну. Колхозник уже стоит на фундаменте. Едва я раскрываю створки окна, мне в руки попадает тяжелый рюкзак.

— Если ты забыл, у нас в доме есть дверь, — произношу я, принимая рюкзак.

— Первый час ночи, — он пробирается внутрь. — Разве можно в такое время ходить в гости к приличным девушкам?

— Скотина! — бормочу недовольно, одергивая короткие пижамные шорты.

— Давай не будем заставлять волноваться твою бабушку. Я и так сегодня у вас прописался.

На самом деле Колхозник ушел от меня в десятом часу. Он притащил с собой кучу тестов по алгебре и объявил бабушке, что с сегодняшнего дня он мой репетитор. Я думала, что он шутит, но не тут то было. Он на полном серьезе разложил на моем письменном столе свои книжки и около трех часов методично вбивал в мою голову информацию, в которой я не то, что плаваю, я тону. Я вообще ничего не понимаю, но он утверждает, что все задания однотипные и если решить пару сотен вариантов, то экзамен сдастся сам собой, а у меня на минуточку еще два года в запасе.

Всю обратную дорогу из города мы молчали. Богдан подождал меня за забором лечебницы. Я побыла у мамы около пятнадцати минут. Она выглядела гораздо лучше, улыбнулась мне, с удовольствием съела свою любимую шоколадную конфету. Почему-то ей нельзя ничего приносить. Нянечка, которая вывела ее ко мне сделала вид, что не заметила, как я кладу в карман ее халата несколько конфеток. Одну из них мама съела при мне. Она снова меня не узнала, я по-прежнему для нее всего лишь подруга. Зато о Германе она спросила дважды. Она волновалась, что он сейчас совсем один. Я ее успокоила, заверив, что за ним присматривает бабушка. Об отце по-прежнему ни единого слова. Будто его и не было в ее жизни, впрочем, как и меня…

Колхозник разбирает свой рюкзак, не могу не удивиться его содержимому.