Книга Осень подарила мне тебя, страница 7 – Шарлотта Эйзинбург

— Ван Гог говорил, что «живопись — это вера», — осторожно произношу я, проверяя почву.

Его глаза вспыхивают интересом. Он облокачивается на стойку, сокращая дистанцию, между нами.

— «...и в основном это вера в то, что ты являешься частью чего-то большего». Вы цитируете его письма к Тео? — он смотрит на меня с новым, глубоким уважением. — Редко встретишь студента, который знает такие детали. Обычно все ограничиваются «Звездной ночью».

— Мне ближе его ранние работы, — говорю я, забыв на секунду о кофемашине, о клиентах, о боли в руке. — «Едоки картофеля». Там столько... правды. Не приукрашенной жизни.

— Грубой, настоящей жизни, — кивает он. — Той самой, которая и рождает настоящее искусство, а не декоративные безделушки. Вы это чувствуете. Это ценно.

Мы молчим несколько секунд, и это молчание наполнено пониманием, которого мне так не хватало. В эти мгновения я не бедная студентка с проблемами, а просто человек, говорящий с другим человеком на одном языке.

— Позвольте я тогда предложу вам кофе, — наконец выдавливаю из себя, чувствуя, что обязана вернуться к работе.

— Капучино, если не сложно, — отвечает.

Я киваю и поворачиваюсь к машине. Рука болит, но я сосредотачиваюсь, как никогда. Заливаю молоко в питчер, взбиваю пену до идеальной шелковистой текстуры. Аккуратно вливаю эспрессо, а затем, взяв зубочистку, быстрыми движениями создаю на поверхности простой, но изящный рисунок — контур палитры с кистями.

Ставлю кружку перед ним и задерживаю дыхание. Он смотрит на пену, и по его лицу расплывается широкая, настоящая улыбка. Она полностью меняет его лицо, снимая маску строгого преподавателя и открывая человека с легкими морщинками у глаз.

— Палитра? — уточняет он, поднимая на меня взгляд.

— Немного банально, — смущенно бормочу я.

— Совсем нет. Это идеально, — он подносит кружку к губам, не нарушая рисунок. — Спасибо. Теперь я не буду вас отвлекать от работы.

Он берет свой ноутбук и устраивается за небольшим столиком в углу, в нескольких метрах от стойки. Но его присутствие я чувствую каждой клеточкой. Щеки горят огнем, а в животе порхают настойчивые, сбивающие с толку бабочки. Я пытаюсь сосредоточиться на клиентах, на заказе, на кассовом аппарате, но мой взгляд раз за разом самопроизвольно скользит в его сторону. Он погружен в работу, его пальцы быстро стучат по клавиатуре, профиль кажется сосредоточенным и серьезным.

«Остановись, дура, — строго говорю себе. — Он твой преподаватель. И он из другого мира».

Но сердце не слушается. Оно помнит его прикосновение в аудитории, его защиту в столовой, его заинтересованный взгляд сейчас.

Тишину разрывает вибрация телефона в кармане брюк. Я машинально достаю его, и кровь стынет в жилах. На экране — «Ксюша».

Она никогда не звонит мне во время смены. Никогда. Зная наш график, она всегда терпеливо ждет моего возвращения.

Дрожащей рукой я подношу телефон к уху, предчувствуя недоброе.

— Ксюш? Что случилось?

Из трубки доносится прерывистый, задыхающийся шепот, полный слез и паники.

— Ясь... Маме... маме плохо. Она с утра заперлась в комнате и... и пьёт. Я вернулась из школы, а она рыдает, потом смеётся, что-то кричит про папу... Я боюсь!

Сердце падает куда-то в пятки, оставляя в груди ледяную пустоту. Нет. Как же не вовремя! Мама, ну зачем ты так с нами?