Книга Развод. 10 лет за измену, страница 96 – Ольга Гольдфайн

— Наташ, я не могу! У меня ребенок маленький! Если сердце остановится, он сиротой останется.

— Ничего с тобой не будет! — уже руками толкает меня Наташа.

Я вспоминаю, как мне становилось легче в церкви после причастия, когда была беременная, и снова пытаюсь спуститься.

Вода кажется ледяной. Не чувствую ног. Тело протестует. Арктический холод сковывает мышцы.

— Во имя Отца! — неподъемная рука расчерчивает крестное знамение.

Я приседаю, согнувшись вперед и опустив голову в воду. Легкие разрываются, дыхание останавливается. С трудом выныриваю.

— И Сына! — хриплю. Второе погружение дается немного легче.

— И Святого Духа! — еще одно усилие, и по телу разливается жидкий огонь. Он проникает в каждую клетку. Гонит прочь темноту и холод. Наполняет светом и благодатью.

Выползаю из купели, хватаясь руками за ступени.

— Молодец, Ленка! Ты это сделала! — хлопает меня по спине подруга.

Помогает стянуть мокрую рубашку и растереться сухим полотенцем.

Тело горит как в лихорадке. Будто меня бросили в костер. Но в то же время в голове невероятная легкость. Я кажусь себе легкой, как перышко. Подуй ветерок — и взлечу.

В гостиницу возвращаемся довольные. Витя засыпает, положив голову маме на колени. Наташа на руках несет его в номер, и даже не поднимает на ужин — ребенок спит беспробудным сном.

Мы с подругой постимся. Достаем мандарины, яблоки, хлеб, фасоль в банке, свежие огурцы и помидоры. Делаем салат.

— Лен, у меня ощущение, будто я заново родилась, — делится Наташка, поглядывая на спящего Витю.

— У меня тоже, — соглашаюсь.

— Думаешь, нам поможет? — переводит взгляд на меня, и в глазах столько боли и надежды, что невозможно сейчас убить ее скепсисом.

— Конечно, поможет, — уверенно заявляю и накрываю ее руку своей. — Если не Бог, то кто еще?..

На утренней службе мы стоим в Троицком соборе недалеко от мощей преподобного Серафима Саровского. В сумочках небольшие иконки с изображением доброго Батюшки, освященные на мощах сухарики и масло.

Вчерашняя легкость ушла, и с утра я чувствую неясную тревогу. Чем дольше идет служба, тем мне неспокойнее. Еще и странный кашель привязался: горло царапает словно стеклом, я прикрываю рот платочком и сотрясаюсь всем телом.

Когда начинают читать акафист Серафиму Саровскому, в моем животе что-то шевелится. Будто клубок червей копошится.

Этот ком начинает подниматься вверх, в груди становится тесно, я задыхаюсь. Наташка и Витя посматривают на меня с тревогой. Но на воздух не выйти, люди стоят плотно, мне не пробраться, надо терпеть.

И когда шевелящийся комок поднимается по горлу, я вижу, как изо рта вылетает серое облачко. Оно меняет свои очертания в воздухе, изображая то ли червей, то ли змей, и поднимается под купол.

Витя поднимает руку и, указывая на странное облако, четко говорит:

— Тетя Лена, смотри, у тебя дым!

Наташа склоняется над ребенком, начинает трясти его за худенькие плечики.

— Витенька, повтори, что ты сказал? — просит со слезами на глазах.

— Дым! У тети Лены изо рта дым вылетел, — удивленно восклицает Витя.

А мне хочется поднять руки-крылья и взлететь. Тело опять невесомое. По щекам льются слезы благодарности.

— Господи, спасибо Тебе! Батюшка Серафимушка, благодарю тебя! Царица Небесная, Пресвятая Богородица, славься, Милосердная! — шепчу, глядя на чудотворную икону «Умиление», где Пресвятая Божья Матерь изображена в бремени.