Книга Развод. 10 лет за измену, страница 13 – Ольга Гольдфайн

Секунда мертвой тишины. Лицо любовницы искажается от первобытной ярости. Она понимает, что я бью в самую ее мерзкую суть.

— Убью-у-у-у! — вопит дурниной, срывая голос.

Начинает колотить здоровой рукой по матрасу, сучить ногами, скидывая одеяло. Она визжит так пронзительно, что у меня закладывает уши. В меня летит подушка. Наташа что-то орет ей в ответ про психушку и смирительную рубашку.

Драйв зашкаливает, палата превращается в поле боя. Звон, грохот, истошные вопли беззубой Эльвиры и отборный мат Наташки сливаются в единую какофонию.

В этот момент дверь с грохотом распахивается настежь. В палату влетают две медсестры и крупный, седовласый врач в очках.

— Что здесь происходит?! — рявкает доктор. — Вы в больнице или на базаре?! А ну-ка прекратили!

Медсестры кидаются к забинтованной дуре, которая бьется в истерике на койке, пытаясь дотянуться до нас здоровой рукой. Они хватают ее за плечи, укладывая обратно.

— Пуфтите! Они меня убить хофели! — рыдает любовница, размазывая слезы по лицу.

Доктор переводит суровый взгляд на меня и Наташу.

— Посторонним немедленно покинуть палату! — командует подруге, указывая на дверь. А затем смотрит на меня: — Верещагина? Вы почему вскочили с постели? У вас глубокий обморок в анамнезе и авария! А ну-ка быстро легли на место!

— Никуда я не лягу, — отвечаю ровным, ледяным тоном, глядя ему прямо в глаза. — Где моя одежда? Я пишу отказ от госпитализации. Мне нужно к дочери…

Доктор еще что-то говорит, но я не слышу. Звуки доносятся словно сквозь толщу мутной воды.

Подхожу к тумбочке, резко выдвигаю ящик и достаю сумочку. Телефон мертв — черный экран безжизненно бликует в свете больничных ламп. Разрядился. Плевать.

Разворачиваюсь и решительно иду к выходу из палаты. Наташа, ошарашенно хлопая глазами, семенит следом. Придурочная Эльвира на своей койке продолжает скулить и ругаться, но для меня это уже просто белый шум. Пустое место.

В коридоре нас перехватывает дежурная медсестра. Женщина в летах преграждает путь, нахмурив брови:

— Верещагина! Куда это вы собрались? Вас еще не выписали! Хотите уйти — нужно написать официальный отказ от госпитализации, подписать бумаги…

Я молча, даже не сбавляя шага, обхожу ее по дуге и продолжаю свой путь по длинному коридору.

Пошли вы все со своими бумагами…

— Женщина, я охране позвоню на пост, вас не выпустят! — несется в спину.

Опускаю взгляд вниз. На моих ногах надеты безразмерные, затертые до дыр больничные тапки из кожзама. Интересно, куда делись бежевые босоножки — остались в машине Руслана, потерялись на дороге или в скорой? Неизвестно.

И, что самое удивительное, меня это совершенно не смущает. Я бы сейчас и босиком пошла по битому стеклу, лишь бы скорее вернуть дочь.

Мы выходим на крыльцо приемного покоя. В лицо бьет раскаленный воздух.

— Наташ, — останавливаюсь и поворачиваюсь к подруге. — Вызови мне такси со своего телефона, мой сел. До Комарова, к свекрови.

Наташа судорожно достает мобильный, тычет пальцами в экран, но при этом с тревогой заглядывает в глаза:

— Лен, а давай я с тобой поеду? Ну мало ли… Вдруг ты опять в обморок упадешь? Или с Александрой Сергеевной помощь понадобится, она же женщина скандальная.

Криво усмехаюсь. Губы слушаются с трудом.

— Спасибо, Наташ. Ты со мной сегодня уже съездила один раз. Мне хватило.