Книга Солёный зефир, страница 18 – Даша Art

— Зефирова, не собираешься заходить в класс? Людмила Васильевна, отпустите свою любимицу на урок. Через минуту прозвенит звонок.

— Ой, да, естественно, — спешит ответить завуч, резко отпустив мои руки, отчего я пошатнулась, отступив назад. Едва ли не бегом устремляюсь в класс, не ответив на просьбу учителя.

— Ничему тебя жизнь не учит, — вздыхает Константин Рудольфович Зайко, по прозвищу Зайка. Удивительно, как подростки любят давать клички. Необычная фамилия просто кладезь для них.

Сам же учитель ничем не походил на маленького зверька. Он был высоким, широкоплечим и подтянутым. Что забыл такой мужчина в школе — остается только гадать. Софа говорит, что он — красавчик, жаль вредность все портит.

Зайко приступил к работе год назад, двигаясь вразрез со своей фамилией. Он не отличался доброжелательным отношением к ученикам: двойки были его любимой оценкой. Математика никогда не была моей сильной стороной, а с появлением педагога золотая медаль вовсе грозилась стать серебряной.

Хоть я и была впервые благодарна учителю за возможность избежать дополнительной работы, лазейкой не воспользовалась. Сразу после последнего урока я все же направилась к кабинету завуча, чтобы провести там весь вечер, слушая жалобы и распаковывая коробки.

От старых привычек избавиться сложно. Я бы даже сказала: невозможно. Да и осознать проблему — не значит, что ты готова с ней бороться.

Я ожидала нагоняй от строгой учительницы китайского — Ян Цзин. Но она крепко обняла меня, сказав с характерным акцентом:

— Это должна была быть ты.

Ее искренность не подвергалась сомнению. Она каждый раз скрипела зубами, когда Алена читала вслух или пыталась выдавить из себя ответ на стандартный вопрос.

— Я голосовала за тебя.

В этом я тоже не сомневалась. Но тогда вопрос о том, как так получилось, что именно Долженкова выиграла, звучал в моей голове все чаще с того момента, как вакуум разочарования начал раскрываться. В комиссии добрая половина пророчила мне победу, ведь я была их любимой ученицей.

— Я понимаю, почему ты не пришла на занятие, — кольнула Цзин. — Но в следующий раз потрудись мне написать. — 年之计在于春一年之计在于勤. Повтори.

Беспрекословно слушаюсь.

— Уīniánzhījì zàiyúchūn, yīrìzhījì zàiyú chén, — выговорила я, учитель улыбнулась:

— Что это значит?

— Самое важное время года — весна. Самая важная вещь в жизни — старательность.

— Верно. Ты не должна опускать руки из-за одной неудачи. Надо продолжать. За зимой приходит весна. А за старания человек всегда будет вознагражден. Закрылась одна дверь — откроется другая. Вот увидишь.

Ее энтузиазм не мог не подкупать. Фразы, звучавшие тривиально, и больше походившие на мотивационные цитатки, все же бодрили. Главным образом потому что сама Цзин свято в них верила.

Я занималась с привычным старанием, сама не заметив, как оказалась в спортивном зале, сидя на трибуне. Моя рука уверенно раз за разом выводила иероглифы, и будет проводить, оттачивать, пока не достигнет совершенства, идеальной композиции.

Одни называют иероглифы искусством, хаосом. Другие считают из системой, точной наукой. Одно я знаю точно: каждая черточка важна и символична. Нельзя по желанию выбросить её из иероглифа, как ноту из мелодии, как цвет из написанной картины, как цифры из математики или формулы из физики.