Книга Эндшпиль, страница 102 – Камила Соколова

Он нахмурился, силясь вспомнить, а потом рявкнул так, что дрогнула каждая молекула, а Марианская впадина углубилась еще на двадцать метров:

— О чем ты, черт возьми, говоришь? О ком? Кого ты видела с ребенком? Что ты отмотала?

Я сглотнула и обернулась, надеясь найти пути отступления.

— Ты не уйдешь отсюда, пока все мне не расскажешь, – в правдивости его слов можно было не сомневаться.

— Кристина, – рыдания захлестнули меня. – Ее я видела с ребенком через девять месяцев после того, как застукала вас тогда.

От неожиданности он опустил руки, и я сделала шаг назад.

— Кристина?

В его голосе было столько искреннего удивления, что мне захотелось ему поверить. Сильно. Очень. Но я себе не позволила.

— Не прикидывайся, что ты не знал, – слова звучали зло, холодно.

Он запустил руку в волосы и запрокинул голову, сцепив пальцы на затылке.

— Но я не знал… впервые слышу. Ты не можешь быть уверена, что это мой ребенок.

Я рассмеялась, смех вышел нехорошим, каркающим:

— Это очень по-мужски. «Ты уверена, что это мой ребенок?» Я видела ее, Роб. И я слышала ваш разговор, когда она пришла к тебе, а ты послал ее. Как же ты мог так поступить?

Я отступила, думала, что он будет возражать, отнекиваться, оправдываться. Но у него был такой пришибленный вид, словно он и в самом деле слышал это впервые. Врун.

— Мы с ней столкнулись в женской консультации где-то через месяц после того, как я вкатилась к тебе в комнату в то время, когда ты… вы… в общем, неважно. Помню, что подумала, что ты ее заразил чем-нибудь…

Он поморщился.

— Потом, через пару месяцев, я встретила Кристину в детском магазине, она стояла у полки с одеждой для новорожденных и выбирала костюмчики. А перед отъездом в Стокгольм заметила ее с коляской и самым настоящим ребенком. Дальше – просто. Я вспомнила ваш с ней разговор, который подслушала, открыла календарь и посчитала. Ровно сорок недель. Сорок недель. День в день, – я почувствовала себя смертельно уставшей от эмоций и боли, от любви и потери ненаступившего счастья и от того, что мне придется потерять его снова. – Это твой ребенок, Роберт. И за то, что ты бросил его, я тебя ненавижу.

Роберт

Мира ушла. Я даже не видел, как она вышла в коридор и закрыла дверь, потому что пытался осознать только что услышанное, но никак не мог. В голове была пустота, в которой, словно юла, крутилась лишь одна мысль: «Нет, не может быть». И еще одна: «Не может быть, нет». Умом я понимал, что у меня сейчас стадия отрицания, мне не хочется верить в брошенные Мирой слова, но, с другой стороны, и предмет обсуждения был такой, что разворачивал мою жизнь на сто восемьдесят градусов. При условии, конечно, что это правда. Но это не может быть правдой, так ведь?

Меня бросало то в холод, то в жар, то потели ладони, то, наоборот, начинала бить дрожь. А что, если это все-таки правда, а я не знал? Не подозревал, что у меня есть ребенок, который только совсем недавно родился. Мое сердце сжалось от этой возможности.

Нужно было объяснить Мире, что даже если так случилось, что Кристина забеременела, то я не бросал малыша и не отказывался от него. Просто в самом деле ничего не знал, и нельзя обвинять человека в отказе от того, о чем он не имеет ни малейшего понятия. Но Мира выскользнула из комнаты, а я был слишком раздавлен новостями, чтобы найти силы на уговоры. Зная Миру, уверен, что сейчас это будет бесполезным занятием – она упряма, как осел, и не захочет ничего слышать. Ладно, разберусь с ней позже и заставлю ее выслушать меня, но сейчас… сейчас в первую очередь мне предстояло разобраться с ребенком.