Книга Во власти греха 2, страница 63 – Ния Экс

Теперь не Новикова, теперь Колокольникова!»

Я смотрю на это фото и чувствую странную пустоту. Не обиду, не ревность. А что-то другое — тоску по тому, что могло бы быть, но не случилось со мной. Тоску по жизни, которая проходит мимо, пока я просто стою у окна.

Кажется, все живут радостно. Все нашли своё счастье. Римма — с Никитой. Вадим — с Ксенией, его рыжей феей, которая старше его на десять лет, но смотрит на него так, будто он — центр вселенной. Даже отец Демьяна и Анжелика Львовна — и те счастливы, путешествуют, самозабвенно наслаждаются друг другом. И герои моего романа на Фикбуке тоже получили свой счастливый конец.

А я? Что осталось мне? Пустая квартира, кот Василий, который спит в ногах, и воспоминания о том, кого больше нет.

Я убираю телефон, смотрю в окно. Холодный ветер треплет волосы, и я закрываю глаза, позволяя себе на минуту почувствовать его прикосновение. Может быть, это Демьян. Может быть, он смотрит на меня оттуда, сверху, и пытается дотронуться. Или это просто ветер. Просто ночь. Просто моё больное воображение, которое не может смириться с потерей.

Я открываю глаза, чтобы вернуться в кровать. Но замираю.

Потому что кто-то РЕАЛЬНО стоит за моей спиной. Я чувствую его раньше, чем слышу. Жар, который исходит от тела. Дыхание, которое касается моей шеи. Ладони, которые ложатся на мои глаза — горячие, шершавые, такие знакомые, что у меня перехватывает дыхание.

— Тише, малышка, — шепчет голос. Низкий, хриплый, от которого у меня подкашиваются колени.

Я не могу говорить. Не могу дышать. Потому что этот голос я слышала во сне тысячи раз. Потому что этот голос принадлежит тому, кого нет. Или есть? Он убирает ладони. Я чувствую его грудь у своих лопаток — горячую, мускулистую, с татуировками, которые я знаю наизусть. Я не оборачиваюсь. Боюсь. Боюсь, что это сон. Боюсь, что это галлюцинация. Боюсь, что если я обернусь — он исчезнет, как исчезает утренний туман.

— Повернись, — говорит он.

Я медленно поворачиваюсь.

Передо мной стоит мужчина. Обнажённый по пояс, в чёрных спортивных штанах, босой. Его тело покрыто татуировками — кельтские узоры, надписи, руны. Я помню каждую линию. Каждый завиток. Каждый миллиметр его кожи, по которому я водила пальцами, запоминая на ощупь.

На голове — чёрная плотная капронка. Та самая. Из моих снов. Из моей прошлой жизни.

— Это… этого не может быть… — шепчу я, и голос срывается. — Ты умер. Вадим сказал…

— Ещё как может, — он снимает капронку одним движением, и я вижу его лицо.

Зелёные глаза, чуть прищуренные, с золотистыми искрами. Лёгкая щетина, которая колется, когда он трётся о мою щёку. Серьга в ухе, которую он носит, даже когда спит. Шрам на голове от макушки до левого уха — остался после той аварии, о которой Вадим рассказал мне по телефону.

— Мелочь пузатая, — говорит он, и в его голосе — столько любви, что у меня подкашиваются ноги. — Соскучилась?

Я не отвечаю. Не могу. Я бросаюсь к нему, обнимаю, вцепляюсь в его плечи, чувствуя под пальцами живую, горячую кожу. Он пахнет гелем для душа и табаком. Пахнет домом. Пахнет жизнью. Моей запыленной, но стянутой с пыльной антресоли, жизнью.

— Ты жив, — шепчу я, и слёзы текут по лицу. — Ты жив. Ты правда жив!

— Жив, ещё как, — он обнимает меня в ответ, прижимает к себе так крепко, что хрустят кости. — Прости, что заставил ждать.