Книга После развода. Вернуть истинную, страница 37 – Татьяна Бэк

Отбитая атака и полыхающий вдали карьер стали сигнальными огнями, видимыми далеко за пределами нашей долины. Сначала пришли одиночки — уцелевшие солдаты из разбитых на перевале отрядов, бредущие на звук боя и запах победы. Потом — семьи из разорённых пограничных хуторов, которым некуда было идти. Следом — гонцы от соседних деревенских старост с робкими вопросами и предложениями союза.Наша деревня больше не была просто деревней, а постепенно превращалась в крепость. И Сивер был её неоспоримым центром притяжения.Он не искал этого, просто делал то, что умел: организовывал, укреплял, командовал. Но теперь его команды слушали не два десятка испуганных крестьян, а сотня людей, в чьих глазах горел огонь новой надежды. Они видели в нём не просто опального генерала, а того самого Сивера, драконьего полководца, который не сбежал, а встал стеной там, где другие отступили.Генерал собирал всех в строй на рассвете — лесников, пахарей, калек и уцелевших солдат — и учил не сложным манёврам, а простым вещам: как держать строй щитов, как слушать команды, как не поддаваться панике. Его авторитет был железным, но не жестоким. Сивер не обещал им славы — он обещал шанс выжить, и люди цеплялись за этот шанс.А ещё люди приходили ко мне... Слух о «ведьме, что приручила дракона и исцеляет светом из рук», обрастал невероятными подробностями. Ко мне теперь шли не только с ранами, но и с благодарностями, с подношениями — куском ткани, горстью муки, вырезанной из дерева игрушкой. И с просьбами. Просьбами о защите, о совете, о чуде.Я старалась помогать, но отгораживалась от поклонения. Моя сила была крошечной, хрупкой вещью, а не божественным даром. Конечно, я объясняла это, но люди видели то, что хотели видеть: символ, противоядие от страха.Как-то вечером, наблюдая, как Сивер на плацу перед деревней объясняет группе новобранцев, как правильно держать пику, я поймала его взгляд. Дракон кивнул мне, коротко, и в его взгляде не было ни прежней собственнической уверенности, ни горечи после нашего поцелуя. Была усталая признательность. Он видел, как меняется деревня, как растёт его маленькая армия, и понимал — часть этого была моей заслугой. Люди шли не только к силе дракона, но и к островку порядка и милосердия, который я, сама того не желая, олицетворяла.Кассий, едва оправившись, тоже нашёл своё место. Он стал переводчиком и советником Сивера по тактике Гракхов. Его знание врага было бесценным, а преданность, выстраданная кровью, не вызывала сомнений даже у самых недоверчивых. Он и Сивер теперь могли часами склониться над картой, общаясь короткими, рублеными фразами и жестами — два солдата, нашедшие общий язык на языке войны.Однажды ко мне пришла Элви с озабоченным видом.

— Лора, женщины... они просят. Хотят не просто готовить и перевязывать, но и учиться... Стрелять из лука, ставить ловушки, защищаться.Я уставилась на неё, не зная, что ответить. В этом мире, где женщина воспринималась лишь как дополнение к мужу, подобное было неслыханно.

— Сивер разрешит? — спросила я коротко, боясь услышать ответ. Ничего, надеюсь, я смогу переубедить упрямого дракона, хоть это точно будет непросто.

— Он сказал: «Тот, кто может держать оружие и имеет волну сражаться, должен уметь это делать. Независимо от пола».Не в силах сдержаться, я улыбнулась. Возможно, этот мир менялся, и в этом была и моя заслуга. Так наша деревня-крепость обрастала не только стенами, но и надеждой, сплочённостью. Мы были уже не жертвами, ждущими своей участи, а знаменем, сшитым из лоскутов отчаяния, выкованным из стали воли Сивера и прошитым золотыми нитями маленьких чудес, которые я могла совершить. Хрупкое, самодельное знамя, но оно развевалось на ветру, и за ним уже шли люди.И я понимала, что наша с Сивером личная битва — битва воли, амбиций и непонятных чувств — была отложена, но не отменена. Она ждала своего часа, приглушённая общим долгом и гулом приближающейся большой войны, тень которой уже накрывала наши новые стены. Но теперь у нас был не только дракон, чтобы встретить её. У нас было целое поселение, готовое сражаться за своё право на жизнь. И за ту странную, новую надежду, что мы невольно им дали.