Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 61 – Татьяна Матуш

Но, кажется, чудеса на сегодня для нас закончились.

Я услышал короткий, сдавленный всхлип — Мартын не кричал, он вообще редко кричал, — а потом глухой, тяжёлый звук. Не плеск, а что-то среднее между «плюх» и «бух», когда в воду падает не камень, а тюк с сеном.

* * *

Опушка закончилась внезапно, как оборвавшаяся песня. Деревня лежала в низине, приткнувшись к реке, и сейчас, в предрассветных сумерках, казалась вымершей. Ни огонька, ни собачьего лая — только дым из одной трубы, да и тот вялый, словно печь топили через силу.

Борисов шёл первым, поправляя на ходу портупею. Сапоги сбивали росу с бритвенно острых осок и в свете луны казалось, что он идет, распинывая бесценные алмазы. За его спиной, шагах в десяти, растянулись в цепочку жандармы — шесть человек, считая тех двоих, что тащили импровизированные носилки. Раненый на них не шевелился. Потерял сознание ещё в лесу, и с тех пор не доставлял никаких хлопот — ни стонов, ни попыток приподняться. Только мерно покачивался в такт шагам, и это было даже удобно.

Основные силы Борисов оставил в лесу, у моста и на мельнице, на всякий случай, хотя уже понял, что это бесполезно — вражины каким-то образом утекли сквозь его рогатки. Хотя, понятно, каким: если на тебя прет напрочь отбитая компания, да еще с бомбой — будь ты хоть каким слугой царю и отечеству, а отвернешься и сделаешь вид, что природу созерцаешь. Вот так заворожил тебя неземной красоты пейзаж реки в тумане, что никаких сил нет прервать любование…

— Ваше благородие, — Степанчук, вахмистр, поравнялся с Борисовым, ступая неслышно, как кошка. Голос у него был приглушённый, почти шёпот, но отчётливый. — Лес прочесали. От опушки до оврага. Ничего.

— Совсем ничего? — Борисов не обернулся.

— Никак нет. Следы есть, но старые. А свежих — хоть бы один. И выходов из того хода, кроме как в сторожке, не нашли.

Борисов остановился, окинул взглядом деревню. Та молчала, настороженно, как зверёк, заслышавший шаги.

— Значит, выход — здесь, — сказал он тихо. — В самой деревне. Или под ней.

— Выходит, так, ваше благородие.

— А ты, Степанчук, — Борисов повернулся к вахмистру, — ты сам-то как думаешь, где? И у кого? Неблагонадежные есть? Что староста-то говорил?

— Никак не могу сказать точно, ваше благородие, — Степанчук развёл руками. — Мужики бают, что все, как есть, преданы государю, никакой крамолы отродясь не видели и вообще, неграмотные. И не интересно им это.

— Веришь?

— В мужицкие байки верить не приучен. А приказ исполнять — приучен.

Борисов хмыкнул, но ничего не сказал.

Рядом, мешаясь под ногами, крутилась рыжая псина. Лайка, если присмотреться, но какая-то неправильная — слишком коротконогая, с прямым хвостом и ушами, которые торчали в разные стороны, как кирзовые сапоги. За ней, с делано-равнодушным видом, шёл мужик в рваном армяке и картузе набекрень. Охотник. Или, если называть вещи своими именами, браконьер. Но вслух этого никто не говорил. Зачем говорить то, что и так все понимают?

— Пёс-то твой, — Борисов кивнул на рыжую, — хоть чует что?

— А кто ж его знает, вашескородие, — мужик сплюнул сквозь зубы, но отвёл глаза. — Он у меня больше для души, чем для дела. Бегает, радуется.

Псина и вправду бегала. Не слушалась, не принюхивалась, а просто нарезала круги вокруг отряда, радуясь незапланированной прогулке. То забежит вперёд, то отстанет, то примется нюхать куст, задирая лапу. Охотник не окликал её, только иногда свистел вполголоса, без надежды.