Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 42 – Татьяна Матуш

Ход кончился внезапно, я просто вдруг шагнул в пустоту. Нога нащупала пол, я выпрямился, поднял фонарь, и свет выхватил стену, которую я не ждал.

Это была круглая земляная камера, родная сестрица тех, что рыли еноховцы, но малость постарше и обустроенная посерьезнее. Низкий свод подпирали мощные балки, рубленные в лапу. Стены были кое-где обшиты такими же плахами, ничуть не потерявшими своей крепости — лиственница, господа, это мощь.

Но куда мы, собственно, попали?

В углу на гвозде висела медная лампада, зелёная от налёта, давно мёртвая.

— Тайник, — тихо сказала Ксения, оглядываясь жадным любопытством. — Точнее, схрон.

Свет фонаря скользнул по полу и выхватил посреди камеры что-то вроде низкого помоста. Я присел и наклонил плошку — доски из старого дуба, тёмные, маслянистые на вид, сбитые на шипах, без единого гвоздя. Сделано на совесть, чтобы не развалилось, от времени. Провёл ладонью по поверхности — доска была холодная, сухая, и от неё пахло землёй и чем-то ещё, давно забытым.

На настиле валялась ветошь, истлевшая в труху, и рядом с ней — обломок глиняной кружки. Я невольно представил, как здесь, в этой глухой норе, кто-то пил воду, пережидал, может быть, молился. В горле пересохло, воды то в сторожке набрать не удалось, а так надеялись! Сейчас и хлеб был и сало, а вот воды не было…

Он прятался в углу, прикрытый лоскутом ткани. Я осторожно потянул тряпку, и та рассыпалась от прикосновения. Под ней оказалась сложенная вдвое пластина тёмного металла — плотная, тяжёлая, с едва различимым рисунком на внешней стороне. Складень! В музее похожий видел, только меньше.

Я взял его в руки…

Две створки, сомкнутые плотно, тяжело легли в ладонь. Наружные стороны покрывала грубоватая, но живая гравировка: перевёрнутые кресты, огненные языки над скорченными телами… Я не сразу понял, что это, но по спине пробежал холодок.

— Страшный суд, — выдохнула Ксения. — Или Сошествие во ад… — она замолчала, глядя на изображение. — Такое на очень старых складнях делали, чтоб помнили: грешникам пощады не будет.

Внутри вместо зеркал, которых я и не ждал — откуда? — обнаружились две гладкие медные пластины, заполированные до тусклого блеска. Я поднёс к свету: лицо не отразилось, только тёмная глубина, в которую, казалось, можно было провалиться.

— Очень старая вещь, — сказала Ксения, и голос у неё дрогнул. — Медное литьё, ручная работа. У беглых попов да странников такие водились… Они на них молились, когда в лесных скитах прятались. А эту, видно, так и не забрали.

Я перевернул складень. На обороте темнел восьмиконечный крест и под ним несколько строк церковнославянской вязью:

— «Не имамы иныя помощи…» — прочитал я. Дальше буквы стерлись…

— «Не имамы иныя надежды», — подхватила Ксения, — «разве Тебе, Владычице. Ты нам помози, на Тебе надеемся и Тобою хвалимся, Твои бо есмы раби, да не постыдимся…» *******

Маша перекрестилась истово, быстро зашептала что-то, потом перевела дух:

— Господи… Святыня, выходит. Столько лет тут лежала, а мы нашли.

Мартын, оставшийся у входа, прогудел тихо:

— Не к добру, может. Трогать‑то её стоило?

— Стоило, — сказал я, пряча складень в карман. — Не оставлять же здесь.

Ксения опустилась на лавку, провела по ней рукой.

— Можно здесь передохнуть? — спросила она.