Книга Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв, страница 47 – Лилия Тимолаева

Оринт тем временем снимал покрывала с верхних полок. Под одним нашёлся второй ящик с повреждёнными делами. Крышка была перекошена, замок выломан, на боку виднелся знак Палаты — тот самый круг, похожий на вспышку на перчатке Кассары.

— Сюда, — сказал он.

Мы открыли ящик вместе.

Внутри лежали не ленты, а тонкие папки из серой кожи. Многие были без названий. На некоторых стояли даты. Я нашла начало зимы.

Пальцы стали холодными.

Папка была плоской, как будто из неё вынули большую часть листов. На обложке значилось: «Закрытое согласительное слушание по брачному положению леди Таиссы Орвен-Грант». Ниже — дата. Тот самый день, когда Дарион впервые не пришёл к ужину и отправил вместо себя управляющего с короткой запиской: дела рода требуют моего присутствия в Совете. Не жди.

Я помнила тот вечер. Помнила, как сидела за длинным столом одна, как слуга убрал второй прибор до того, как я успела попросить оставить, как в коридоре за дверью две женщины из родовых родственниц Дариона говорили: «Кажется, решение уже принято». Тогда я подумала, что речь о Совете.

Они говорили обо мне.

Я раскрыла папку.

Первый лист был копией извещения. В нём значилось, что леди Таисса Орвен-Грант уведомлена о слушании и явилась без возражений.

Я не получала извещения.

Второй лист — краткий протокол. «Супруга признала невозможность участия в равных родовых решениях ввиду личной несостоятельности, отсутствия поддержки главы рода и добровольного согласия на временное брачное положение до окончательного решения Палаты».

Личная несостоятельность.

Временное брачное положение.

Добровольное согласие.

Я читала эти слова, и каждая строка казалась не чернилами, а чужими пальцами на горле. Они не просто хотели развести нас. Они заранее сделали меня женщиной, которая сама отказалась быть равной. Не недостойной в глазах мужа — отказавшейся. Удобной для протокола.

— Я этого не говорила, — произнесла я.

Голос не дрогнул. Он стал пустым. Мне показалось, что если я позволю туда войти эмоции, бумага в руках порвётся.

Оринт стоял рядом и молчал.

Я перевернула лист.

Там была подпись.

Моя.

Почерк похож. Даже росчерк в конце фамилии повторён почти верно. Почти — это слово вспыхнуло в голове, но я тут же оттолкнула его. Не надо. Не теми словами. Не теми привычками. Это была не моя подпись. Похожая, умелая, подготовленная. Но человек, который её ставил, не знал одной мелочи: после замужества я изменила росчерк в букве «Г» в имени Грант. Не из прихоти. Дарион однажды пошутил, что моя «Г» похожа на открытое крыло, и с тех пор я всегда вытягивала её чуть выше.

Здесь крыло было закрытым.

Старым.

Девичьим.

— Это подделка, — сказала я.

— Колокольня поэтому и сохранила дело повреждённым.

Я подняла глаза.

— Что это значит?

Оринт указал на край листа. Там бумага была словно обожжена, но не огнём. Серебряная кайма прошла по строкам, где говорилось о моём добровольном согласии, и оставила тонкие трещины.

— Когда ложная запись попадает рядом с действующей клятвой, башня иногда отмечает место разрыва. Не уничтожает. Помечает.

Я провела пальцем над трещиной, не касаясь.

— Значит, это можно доказать?

— Можно начать.

Начать.

Снова не победить, не закончить, не выйти с готовым приговором. Только начать. Но сегодня даже это слово имело силу.