Книга Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв, страница 50 – Лилия Тимолаева

— Потому что вчера ночью колокольня зазвонила так, что в городском архиве раскрылись старые ящики. Не все. Только те, где брачные дела шли вразрез с палатовскими. Утром я нашла ваш протокол. Потом услышала, что вас привезли сюда, и поняла: если не принесу копию сейчас, к полудню она станет недействительной по какой-нибудь новой формулировке.

— Вы рискуете.

— Да.

— Ради меня?

Она усмехнулась, но не обидно. Скорее устало.

— Пока не ради вас. Я вас не знаю. Может быть, вы завтра решите договориться с Дарионом Грантом, вернуться под его защиту и закрыть всё это красивым семейным примирением. Тогда я останусь женщиной, которая вынесла архивную копию против главы Палаты и дала её той, кто выбрала личное удобство.

Мне следовало бы возмутиться. Ещё вчера я бы, наверное, услышала в таких словах оскорбление. Но после Северного зала, после перчатки Кассары, после поддельной подписи у меня больше не осталось сил обижаться на честную осторожность.

— Я не прошу вернуть мне брак, — сказала я. — И не собираюсь продавать эту копию за место рядом с Дарионом.

Сава смотрела внимательно.

— Сейчас вы так думаете.

— Сейчас я знаю, что мою подпись подделали.

— Это разные вещи. Знать подделку и выдержать давление тех, кто её сделал, — не одно и то же.

Я положила городской протокол рядом с отчётом Палаты. Два листа легли на старый стол, и между ними словно встала моя жизнь. В одном я якобы добровольно отказалась от равного голоса. В другом меня на слушании не было. В одном была поддельная подпись. В другом — печать Брана, подтверждающая отсутствие. В одном меня сделали удобной. Во втором — оставили след правды, потому что не успели стереть.

— Вы пришли предупредить меня? — спросила я.

— В том числе.

— О чём?

Сава сняла перчатки и аккуратно положила их на край стола. Руки у неё были тонкие, с чернильным пятном у основания большого пальца. Не руки придворной женщины. Руки человека, который много пишет, перелистывает, переносит связки листов, поправляет печати, знает цену каждой строчке.

— Если вы пойдёте против Брана Рихтера, это уже не будет семейным делом. Вас обвинят не в обиде на мужа и не в желании сорвать новый союз. Вас обвинят в подрыве брачного закона. Скажут, что вы через колокольню пытаетесь поставить личное свидетельство выше Палаты. Потом найдут тех, кто подтвердит: вы всегда были упрямой, несдержанной, влияющей на родовую магию через эмоции. Леди Норт уже начала эту линию у ворот, верно?

Я вспомнила Кассару, её спрятанную руку, её голос: «Колокольня бьёт от её злости, а не от правды». Да, она начала. И начала не случайно.

— Верно, — сказала я.

— Значит, дальше будет хуже. Бран умеет превращать женщин в угрозу порядку. Особенно тех, кто приходит с доказательствами.

Я провела пальцами по краю городского протокола.

— Почему тогда вы всё же оставляете мне копию?

Сава молчала дольше, чем прежде. Потом отвела взгляд к лентам, которые висели в главном зале за полуоткрытой дверью комнаты хранителя. Несколько выцветших краёв шевелились от сквозняка, и мне показалось, что они тоже слушают.

— Потому что я слишком много лет переписывала вторые экземпляры для женщин, которых потом никто не слышал, — сказала она. — Они приходили в архив после Палаты. Сжимали в руках брачные ленты, кольца, решения, где их жизнь была уже разложена по чужим формулировкам. Одни просили найти запись, которой не было. Другие просили подтвердить, что они всё-таки говорили. Третьи вообще не просили — просто стояли у стойки и не могли понять, как их подпись оказалась под отказом, который они не писали.